Статья 3.4.3. Восток и Запад: перспективы единой формулы. (ч.2).

продолжение

«Предисловие. Несколько лет назад, завершив работу над книгой «Восток и Запад», мы полагали, что высказали в ней все необходимые в тех обстоятельствах соображения, касающиеся данной проблемы. Однако с тех пор события разворачиваются столь стремительно, что, если это нисколько и не опровергает высказанные в этой книге идеи, то делает чрезвычайно актуальными некоторые дополнительные разъяснения, а также дальнейшее развитие определенных тем, на которых ранее мы специально не останавливались. Эти разъяснения тем более актуальны, что в последнее время мы замечаем, что некоторые характерные заблуждения, которые мы всегда старались вскрыть, становятся все более устойчивыми и агрессивными. Поэтому, не желая вступать ни в какую полемику, мы, тем не менее, пользуемся случаем, чтобы еще раз изложить определенные идеи в адекватной пропорции и должной перспективе. Есть вещи, подчас самые элементарные, которые, однако, настолько трудно усвоить подавляющему большинству наших современников, что к их объяснению приходится возвращаться снова и снова, рассматривая их всякий раз с различных точек зрения и освещая — насколько это позволяют обстоятельства — моменты, способные предположительно вызвать наибольшие трудности для понимания… <…>.
Чтобы придать проблеме истинные пропорции, можно сказать, что мы, по всей видимости, действительно приближаемся к концу нашего мира или, иными словами, к концу определенной эпохи, к концу данного исторического цикла, который, согласно всем учениям традиции, разбирающим этот предмет, должен соответствовать концу цикла космического. Подобные события неоднократно происходили в прошлом и, вне всяких сомнений, будут происходить и в будущем. Их значительность и серьезность варьируются в зависимости от того, случаются ли они в конце более или менее долгих периодов и затрагивают ли они все человечество в целом или одну из его частей, ту или иную расу, тот или иной народ. Судя по актуальному состоянию нашего мира, грядущая трансформация будет тотальной, и в какой бы форме она ни проявилась — а уточнять это пока не следует, — она в той или иной степени должна затронуть весь мир в целом. В любом случае, законы, управляющие подобными событиями, могут прилагаться к различным уровням, и поэтому то, что является истинным в отношении «конца света» в самом глобальном смысле этого слова, — а обычно это относится ко всей полноте земного мира, — остается справедливым при изменении соответствующих пропорций, то есть в случае одного из частных, конкретных миров… <…>.
Глава 2. Противостояние Востока и Запада. Сегодня между людьми Востока и людьми Запада, безусловно, существует пропасть, и это является одной из характерных особенностей современного мира. Хотя более полно этот вопрос мы рассматривали в другом месте, здесь необходимо вновь к нему вернуться с тем, чтобы прояснить некоторые его аспекты и рассеять определенные недоразумения. В истории существовало множество различных цивилизаций, каждая из которых развивалась особым образом, в соответствии с ее природой и с естественными наклонностями тех или иных народов или рас. Однако различие в данном случае отнюдь не предполагало противоположности или противостояния, и между самыми далекими друг от друга формами цивилизации существовало определенное сходство, вытекающее из единства фундаментальных принципов, чьими частными приложениями, применительно к конкретным обстоятельствам, и являлись сами эти цивилизации. Так было в случае всех так называемых «нормальных» или (что в сущности одно и то же) «традиционных» цивилизаций. Такие цивилизации сущностно не противоречат друг другу, и любые возможные расхождения между ними являются чисто внешними и поверхностными. С другой стороны, цивилизация, не признающая никакого высшего принципа, и в действительности основанная на полном отрицании вообще каких бы то ни было принципов, уже в силу самого этого обстоятельства исключает возможность всякого взаимопонимания с другими цивилизациями, поскольку для того, чтобы такое понимание было воистину глубоким и действенным, оно должно проистекать из того самого высшего принципа, которого эта анормальная и извращенная цивилизация как раз лишена. Поэтому в современном мире мы видим, с одной стороны, цивилизации, оставшиеся стоять на традиционных позициях — таковы цивилизации Востока; и с другой — откровенно анти-традиционную цивилизацию или цивилизацию современного Запада.
Некоторые исследователи сегодня доходят до полного отрицания того факта, что деление человечества на людей Востока и Запада вообще соответствует каким бы то ни было естественным различиям. Но как бы то ни было, такое различие в настоящее время действительно существует. Прежде всего, невозможно всерьез усомниться в факте существования единой для Европы и Америки западной цивилизации, независимо от того как бы мы ее ни оценивали. В отношении Востока дел обстоит несколько сложнее, поскольку в настоящее время существует не одна, а несколько восточных цивилизаций. Различие и даже противоположность между цивилизациями Востока и цивилизацией Запада основаны на том, что всем восточным цивилизациям присущи определенные общие черты, позволяющие рассматривать их как цивилизации традиционные; в случае же западной цивилизации эти черты отсутствуют. Все современные цивилизации Востока являются в равной степени традиционными по своей сути. Чтобы дать более точное представление об этих цивилизациях, мы напомним здесь общие принципы их классификации, приведенные нами более подробно в других работах. Хотя такая классификация может показаться несколько упрощенной для тех, кто стремится разобраться в деталях, она остается, тем не менее, верной в своих основных чертах… <…>.
В течение последних столетий Западная цивилизация претерпела фундаментальные изменения, гораздо более серьезные, чем все извращения, имевшие место в предшествующие периоды упадка, так как на этот раз вся человеческая деятельность полностью и радикальным образом изменила свою ориентацию и свой сущностный характер. Эти изменения произошли только на Западе. Поэтому, когда, говоря о современном мире, мы используем выражение «западное сознание», это равнозначно выражению «современное сознание». И поскольку иной тип сознания сохранился сегодня лишь на Востоке, мы можем, учитывая это обстоятельство, назвать его восточным типом сознания. Таким образом, оба термина — «сознание восточное» и «сознание западное» характеризуют исключительно современное положение вещей. Поскольку «западное сознание» сложилось только в ходе недавнего периода истории, то и о противоположном, сугубо «восточном сознании» можно говорить лишь применительно к настоящему времени. Изначально же это «восточное сознание» было поистине присуще как людям Востока, так и людям Запада, так как его происхождение совпадает с происхождением самого человечества. Таким образом, его вполне можно назвать «нормальным сознанием» уже потому, что оно в большей или меньшей степени лежало в основе всех известных нам цивилизаций за одним лишь исключением — цивилизации современного Запада.
Некоторые люди, не дав себе труда как следует вчитаться в написанные нами книги, считают почему-то своим долгом упрекнуть нас в том, что мы, якобы, утверждаем, будто все традиционные доктрины приходят с Востока, и что даже в эпоху западной Античности Запад неизменно черпал свои традиции исключительно на Востоке. Мы никогда на писали и не могли написать ничего подобного, хотя бы уже потому, что нам прекрасно известно, что это совершенно не соответствует истине. В действительности данные Традиции явно противоречат подобной идее: существуют достоверные свидетельства того, что Примордиальная Традиция настоящего цикла пришла из гиперборейских регионов. Позднее существовало несколько вторичных потоков этой Примордиальной Традиции, соответствующих различным периодам истории, и один из наиболее важных из них, по крайней мере, тот, следы которого все еще можно различить, несомненно, перемещался с Запада на Восток. Однако все эти соображения относятся к весьма отдаленным временам, которые обычно называются «Предисторией» и которые мы здесь не собираемся разбирать. Мы хотим высказать лишь следующее: во-первых, центр Примордиальной Традиции уже в течение очень длительного времени и вплоть до настоящего момента располагается на Востоке, и именно там мы сталкиваемся с доктринами, самым непосредственным образом проистекаюшими из этой Примордиальной Традиции; и во-вторых, в настоящее время истинный дух Традиции, со всем тем, что он в себе заключает, представлен только и исключительно людьми Востока, и никем иным.
Это разъяснение было бы неполным без упоминания о некоторых предложениях по поводу возможной реставрации «западной традиции», появившихся в различных кругах в последнее время. Наиболее позитивным в подобных идеях является то, что они свидетельствуют о наличии людей, все в большей степени неудовлетворенных современным нигилизмом, ощущающих потребность в чем-то таком, что отсутствует в современном мире, и поэтому видящих возможность положить конец современному кризису только одним способом — через возврат к Традиции в той или иной ее форме. К несчастью, «традиционализм» не совпадает с тем, что можно назвать по праву подлинно традиционным сознанием. Чаще всего традиционализм означает не более, чем простую склонность, более или менее смутное влечение, не предполагающее никакого подлинного знания. К сожалению, верно и то, что в ситуации интеллектуального смешения это стремление обычно ведет лишь к порождению фантастических концепций, построенных на чистом воображении и лишенных всякого серьезного основания. Не имея в качестве опоры никакой аутентичной традиции, такие люди часто доходят до того, что выдумывают никогда не существовавшие в действительности псевдо-традиции, настолько же безосновательные и далекие от каких-либо традиционных принципов, как и те доктрины, которые они тщатся заменить. В этом проявляется вся глубина современного хаоса, и каковы бы ни были намерения подобных людей, они лишь усугубляют общее смешение… <…>.
Но поскольку более всего нас интересует актуальное положение вещей, мы оставим в стороне прогнозы на будущее и остановимся подробнее на проблемах, связанных с возможностью реставрации «западной традиции». Для того, чтобы доказать, что с проектами такого восстановления далеко не все в порядке, достаточно следующего наблюдения: эти проекты почти всегда заключают в себе более или менее явную враждебность по отношению к Востоку. Следует добавить, что это чувство не чуждо и тем, кто основывается на Христианстве: любой ценой подобные люди стараются отыскать здесь противоречия, которые на самом не существуют или являются чисто надуманными. Дело доходит даже до таких абсурдных утверждений, что, если в доктринах Востока и в Христианстве мы находим одни и те же идеи, и более того, идеи, выраженные в одинаковой форме, то все равно их смысл в обоих случаях различен или даже противоположен! Те, кто делает подобные утверждения, доказывают тем самым, что несмотря на определенные претензии они не слишком далеко продвинулись в понимании традиционных доктрин и не постигли фундаментального единства, стоящего за всем многообразием внешних форм. Такие люди не хотят замечать сходства даже там, где оно более всего очевидно. Поэтому и их понимание самого Христианства остается поверхностным и не соответствует идее подлинной традиционной доктрины, которая, будучи совершенной и самотождественной, может быть применена ко всем возможным сферам. Всем им не достает знания основополагающих принципов, и поэтому они гораздо более подвержены влиянию современного мышления, нежели они сами полагают, хотя именно такому мышлению они и стремятся противостоять. И в их устах слово «традиция» приобретает иной смысл, нежели тот, который вкладываем в это слово мы… <…>.
Утерянная традиция может быть реставрирована и оживлена только благодаря контакту с духом живой Традиции, а сегодня, как мы уже отмечали, этот дух действительно жив лишь на Востоке. Как бы то ни было, важно, что на Западе появилось, по меньшей мере, стремление к возврату к традиционному мировоззрению, хотя пока это остается только стремлением, и ничем более. Недавно появившиеся разнообразные проявления реакции против «современного мира», на наш взгляд, являются пока недостаточно полными, и это лишний раз подтверждает нашу точку зрения. Какой бы превосходной и безупречной ни была критическая сторона этих антисовременных движений, тем не менее, они еще очень далеки от восстановления подлинного интеллекта и ограничены слишком узкими горизонтами мысли. Однако в них, по меньшей мере, есть элементы такого мировоззрения, которое было совершенно немыслимо еще несколько лет назад. И если сегодня уже не все западные люди целиком и полностью удовлетворены узко материальным развитием современной цивилизации, в этом, быть может, следует видеть признак того, что для ее спасения еще не всякая надежда утрачена.
Как бы то ни было, если Западу суждено тем или иным образом вернуться к своей собственной традиции, его противостояние Востоку немедленно будет устранено уже благодаря самому этому факту, так как корни этого противостояния следует искать только в извращении Запада, и само оно сводится лишь к логической противоположности традиционного и анти-традиционного мировоззрений. Поэтому, вопреки некоторым вышеприведенным мнениям, первым результатом возврата к традиции должно явиться немедленное восстановление взаимопонимания с Востоком, как это всегда и должно происходить в случае цивилизаций, основанных на сходных или одинаковых принципах. Добавим, что подобное взаимопонимание возможно исключительно на этих общих принципах, создающих для этого необходимую базу. Истинно традиционное мировоззрение всегда и везде является сущностно одним и тем же, в какую бы форму оно ни облекалось. Различные формы, соответствующие различным типам мышления и различным временным и пространственным условиям, являются лишь выражениями одной и той же истины… <…>.
Глава 3. Знание и Действие. Сейчас мы подошли вплотную к одному из основных аспектов существующего сегодня противостояния восточного и западного сознания. В общих чертах, как уже говорилось выше, мы можем охарактеризовать его как оппозицию традиционного и анти-традиционного мировоззрений. С определенной и наиболее важной для нас в настоящий момент точки зрения, данное противостояние проявляется в форме оппозиции между умозрением и действием, а точнее, в оценке их обоюдной значимости… <…>.
В этом вопросе — повторим это еще раз — Восток мог бы оказать Западу неоценимую услугу, разумеется, если этого захочет сам Запад, — причем, отнюдь не навязывая своих собственных концепций, как того боятся отдельные авторы, а лишь помогая заново открыть глубинный смысл его собственной, сугубо западной традиции.
Актуальное противоречие между Востоком и Западом основывается на том, что Восток утверждает безусловное превосходство умозрения над действием, а современный Запад, напротив, превосходство действия над умозрением. В данном случае речь не идет о двух в равной степени правомочных точках зрения, соответствующих одному из второстепенных уровней реальности, как это имеет место при определенных обстоятельствах, когда действие и умозрение, будучи коррелированными между собой, взаимодополняют друг друга. Отношения иерархического соподчинения по самой своей сути являются строго определенными, и в настоящих условиях мы вынуждены утверждать, что обе концепции, господствующие, соответственно, на Востоке и на Западе, являются действительно взаимоисключающими и отрицающими друг друга. В том случае, если мы признаем необходимость установления между этими двумя тенденциями иерархических соотношений, мы вынуждены считать один из возможных вариантов такого соподчинения истинным, а другой — ложным. Прежде, чем углубиться в этот вопрос, заметим следующее: положение дел, характерное для современного Востока, как мы заметили выше, можно встретить во все времена и во всех цивилизациях, тогда как западная точка зрения является сугубо современной. Уже одного этого достаточно, чтобы предположить, что в западной позиции есть нечто анормальное. Это впечатление подтверждается и гипертрофированным увлечением западных людей стремлением к действию вплоть до того, что, не удовлетворяясь провозглашением превосходства действия над умозрением, они сделали его единственным ориентиром своей интеллектуальной деятельности, полностью забыв об умозрении, подлинная природа которого отныне для них совершенно недоступна, и более того, неинтересна. Восточные же доктрины, со своей стороны, напротив, утверждая со всей возможной ясностью и однозначностью не только превосходство умозрения, но и его трансцендентность по отношению к действию, тем не менее, признают и за действием его особые и законные права и полномочия, а также его значимость во всем, что касается сугубо человеческого и обусловленного уровня».

(Рене Генон. Кризис современного мира.
/ Пер. Н.Мелентьевой. Сайт «Арктогея». Arcto.ru.)

«Сегодня сравнительная философия начала приобретать определенную форму. В каком-то смысле она так же стара, как и сама философия. Когда некоторые древние индийские и греческие философы встречались в Греции, в Индии или в Персидской империи, завоеванных Александром, они обсуждали и сравнивали свои идеи, они создавали сравнительную философию. Когда буддисты проникали в Китай, они, с одной стороны, конфуцианцы и даосы, с другой стороны, вступали в споры, они также создавали сравнительную философию. В действительности, китайские философы развивали метод (Ко Yi), который, действительно, является первой системной попыткой в сравнительной философии. В течение Нового времени сравнительная философия развивалась большей частью со сравнительной религией, и продолжалось это до недавнего времени. Пока религия воспринималась как основание всей культуры, а, следовательно, и философия, как культура, интерес к сравнительной религии был значительным. Философия, или как теория религии, или человека и мира, всегда обязана присутствовать там. Следовательно, когда интерес к сравнительной религии понижается, то интерес к сравнительной философии выходит вперед. После Второй мировой войны, люди осознали, что есть только две альтернативы: достижение взаимопонимания или уничтожение человека и цивилизации. Эта необходимость понимания друг друга, другой точки зрения, другой культуры, мировоззрения, ценностей и даже религии, придала сравнительной философии новую важность и значительность. Но проблемы являются сложными; мы находим не только различные точки зрения и культурные традиции, но также и различные системы философии в той же самой традиции с тем же самым общим взглядом на жизнь. Мы также находим сходства в различных мировоззрениях и культурных традициях, в дополнение к этому, мы обнаруживаем конфликты между наукой и религией, которые особенно остро ощущаются в странах, в которых наука и технология наиболее продвинуты. Люди используют науку не только в своих лабораториях, но развивают то, что называется научным отношением к проблемам жизни. Джеймс Б. Конант пишет: «Научные понятия являются настолько большой частью экипировки мужчин и женщин, что они используются как сознательно, так и бессознательно в подготовке решений, которые мы называем этическими, или моральными». Этические и религиозные понятия теряют свое философское значение и становятся эмоциональными идеями. Наука, таким образом, входит в конфликт даже с великими традициями философии. Проблемы сравнительной философии суть не только те, что порождены культурной и философской традициями, но также и те, что порождены конфликтом науки и научной мысли, с одной стороны, и великих философских и религиозных традиций, с другой. Для нас недостаточно решить первую проблему, без обращения ко второй, ибо, до того как решим старые проблемы, человеческая жизнь создает новые. И старые, и новые проблемы должны быть решаемы: вместе и в свете одна другой. Каковы ценности, ради которых человек живет и умирает в различных частях земного шара? Какова их относительная ценность? Ответы на эти вопросы могут быть получены через сравнительное изучение основных философских традиций мира. Они дают нам меняющиеся концепции человека, его природы и ценностей, которые он лелеет.
Сравнительная философия занимается изучением и оценкой различных культурных и философских традиций, иногда чтобы показать превосходство одной над другими, иногда чтобы показать только своеобразие каждой, иногда чтобы определить ценность каждой, а в другие времена чтобы осуществить синтез лучшего в каждой традиции. Точная человеческая цель содержится в последнем синтезе. Первые две формы могут служить последней. Но проведенный до сих пор труд не был достаточно систематическим и понятным вследствие трудностей овладения языками, имеющими отношение к выражению и пониманию системного значения концептуальных форм выражения в этих языках.
Первым важным и необходимым условием для сравнительной философии является общий знаменатель. В каких терминах мы должны определять ценность философских концепций, которые мы сравниваем? Мы можем задать вопрос: являются ли они логически выдержанными? Противники каждой философии показывают, что в ней содержится некоторая непоследовательность или что-нибудь другое. Предположим, что мы создали строго цельную логически выдержанную систему. В таком случае математические логики говорят нам, что это может быть только система аналитических суждений, не говорящая ничего об универсуме и существовании, она не может быть философией жизни. Отбрасывая ради аргумента этот предмет спора математических логиков, и допуская, что мы преуспели в создании последовательной философии, какова гарантия того, что она подходит для всех случаев жизни? Как показывает и научная фантастика, и романы, мы можем иметь логически последовательную конструкцию вымышленного мира. Но нашим критерием должны быть: применимо ли это к жизни человека и миру, в котором он живет и действует? Одна логика не может быть критерием: реальный критерий — это жизнь человека. Поэтому сам человек становится центром нашего интереса. Он является предметом нашего изучения, также как и его критерием и ценностью. Философия теперь становится размышлением человека о самом себе — размышлением, которое использует логические принципы и избегает нелогичностей. Но логика сама по себе не может сказать нам, каковы сами факты; она может дать нам возможность только отделить ложное от истинного.
Теперь, когда сама религия критикуется, исходная точка — человек и его ценности. Последней по времени, но не по значимости, является критика науки этическими лидерами. Наука не укрепила, а ослабила наше чувство человеческих ценностей. Единственная тенденция, которую научная позиция и ее методы внедряют — это свести высшее к низшему. Макс Отто отсылает к психологам, которые проповедовали, что сущностная природа человека может быть раскрыта через изучение обезьян: истинное изучение человечества — это обезьяны, потому что человек некогда был обезьяной. Вместо понимания человека в терминах того, чем он может стать, нужно его понять в терминах того, чем он был. Продолжая сводить человека к материальным компонентам, мы получаем чисто материалистический взгляд на него. Этот метод понимания человека возможно ошибочный, но его называют научным методом. Почему мы называем его ошибочным? Потому что он нападал на истинные корни человеческих ценностей. Редукционизм ошибочен не по причине некоего априорного логического принципа, а по причине того, что он не может воздать должное жизни человека. Этика, которая отличает человека от животных, находится в опасности. Прогресс науки превратил людей в интеллектуальных животных, производящих и обращающихся с орудиями. Наш интеллект развился быстро, но наша этическая природа не сделала соответствующего прогресса, и поэтому мы имеем склонность игнорировать и даже забывать человеческие ценности. В этой критике человек также вырастает как критик науки. Во всем этом человек является общим знаменателем, ссылаясь на который проверяются религии, философии, политические и социальные идеологии и даже наука. Поэтому, я думаю, что нет сравнительной философии, если она не принимает человека как общего знаменателя.
Если сравнительная философия не работает с человеком как общим знаменателем, единственным результатом будет выяснение, являются ли эти философии идеалистическими, реалистическими, натуралистическими, монистическими, плюралистическими, материалистическими и т.д., и настолько ли они последовательны. Это можно обнаружить внутри любой отдельно взятой традиции и просто сводится к классификации философии под несколькими заглавиями. Поппер, например, в своем небольшом, но превосходном труде «Мировые гипотезы» сделал это для философии Запада. Кто-то, возможно, применит сходные классификации также к философиям других традиций. Но результаты, хотя интересные и полезные, не могут быть целью сравнительной философии. Самое общее, что мы можем сделать, просто поместить любую другую традицию в перспективу западной философии и ее классификаций, но в этом случае мы не увидим того, чего не хватает западной традиции. Процедура может привести также к насильственной формовке других традиций по западному образцу, либо, отбрасывая как неважное все то, что не подходит к этим образцам, хотя это важно для многих этих систем, либо критикуя это как иррациональное и неверное. Подобная процедура, поэтому, будет ущербной для истинной цели сравнительной философии, которая заключается в том, чтобы прокладывать путь к глубокой и более понятливой философии жизни. Одно из главных назначений сравнительной философии в том, чтобы сделать доступными ценности других традиций настолько, что каждая может развиваться через включение в себя всего ценного в остальных. И ценность любой традиции может быть оценена только ссылаясь на человека.
Ссылкой здесь должен быть весь человек, а не просто один аспект его природы и деятельности. Он является материальным существом, чье тело воздействует на материальную среду и само испытывает ее воздействие. Он является также живым существом с внутренней целью, или имманентной телеологией, стремится сохранять себя неповрежденным в окружающей его среде. Кроме того, он является психологическим существом со своим собственным разумом, смотрящим назад в прошлое и вперед в будущее, со своим внутренним взглядом. Он является социальным и этическим существом с развитыми эмоциями и чувствами, развитыми по отношению к другим людям, его личными свойствами, развивающимися и становящимися острее в социальной среде. Этическая ситуация ведет не только к интенсификации его собственной духовной сущности, но также к признанию той же самой духовной сущности в других. Человек является и религиозным существом, жаждущим и ищущим космическую и божественную поддержку для своей жизни и деятельности и желающим общения с ней. Кроме того, он — рациональное существо, старающееся распознать себя, оценивающее свое мышление и действие, удивляющееся, если он ошибочно принимает воображаемое за истинное, или истину за ложь, правильное за ложное и доброе за злое. Таким образом, он является сложным созданием, ведущим внутреннюю и внешнюю жизнь и страстно желающим опоры для обоих путей.
Философия жизни для столь сложного существа как человек не может быть простой эпистемологией, естественной наукой, биологией, психологией, социологией, этикой или религией. То, что удовлетворяет критерию одного, может не удовлетворять остальным. Но человек нуждается во всем. Можем ли мы тогда иметь одну систему знания, охватывающую все? Можем ли мы иметь унифицированное знание мира с его бесчисленными формами? Мы приходим здесь к старому вопросу. Нынешнее состояние человеческого знания не гарантирует, что мы претендуем на такое знание. Тем не менее, такая унифицированная система нужна и должна быть воспринята как идеал знания…
Для сравнительного изучения философии, фактически, для всей философии, недостаточно подходить только с точки зрения эпистемологии, или логики, или метафизики. Надо идти от человека. Общим знаменателем и критерием является человек — его жизнь, его деятельность и его ценности. Чем больше мы понимаем человека, тем большим будет содержание знаменателя, которое растет с ростом знания, так как изучение человека включает изучение всего, что относится к нему: эпистемология, логика, этика, религия и многое еще сверх того. Так как специфические дисциплины прогрессируют, философия жизни также прогрессирует. Когда какое-нибудь важное понятие или теория вводятся в специфические науки, человек вынужден столкнуться с вопросом: как я должен теперь понимать мир? Как я должен действовать в нем? Если новая идея имеет достаточное значение, философия человеческой жизни может измениться и с ней — унифицированная картина, которую он хочет создать о своей жизни и мире. Она может быть несовершенной; тем не менее, он ее создает, даже зная, что он не может завершить ее. Идеал унифицированного знания встает перед разумом каждого мыслящего человека.
Но если человек не является одним и тем же повсюду, как может он быть общим знаменателем для всех философий? Стало обычным различать «восточного человека» и «западного человека», как будто бы они принадлежат различным видам. Говорят, что «восточный человек» — интуитивен, а «западный человек» — рассудочен, «восточный человек» — вял, а «западный человек» — активен, «восточный человек» — человек духовный, а «западный человек» — человек материалистический; «восточный человек» — мистический, а «западный человек» — этический, «восточный человек» — интравертный, а западный — экстравертный, «восточный человек» — доволен всем, а «западный человек» — всегда недоволен и жаждет большего; и так далее. Это различие поднимает очень важный вопрос. Несомненно, не все на Западе и на Востоке принимают это различие. Например, С.Радхакришнан полагает, что человек — восточный или западный — один и тот же, несмотря на различия в культурных достижениях. Основные человеческие побуждения, инстинкты, стремления, идеалы одинаковы. Основная человеческая природа не только везде одинакова, но также «когда мы рассматриваем длительный отрезок истории, то видим, что нет восточного взгляда, который бы отличался от западного взгляда на жизнь».
Во-первых, когда мы сравниваем восточного человека с западным, сравниваем мы их культурные достижения или их внутренние природы? Например, когда психолог сравнивает умственные способности двух юношей, он не сравнивает их достижения. Окончивший учебное заведение студент может иметь ниже умственные способности, чем студент высшей школы, но достижения первого вообще должны быть выше. Подобным образом, если мы намерены познать сущностную человеческую природу, для философии жизни недостаточно знать культурные достижения Востока и Запада. Имеется нечто еще более глубокое и базисное, чем достижения; и это должно быть воспринято как общее для всех людей — восточных и западных. Сравнительная философия без такой веры в универсальность человека будет иметь мало пользы. Почему мы можем сравнивать, если имеется мало общего? Привычки, которые являются основанием культуры и цивилизации, т.е. достижений человека, являются только вторичной культурой; человеческая природа как таковая является первичной, даже при одном уровне уважения к обоим.
Во-вторых, когда психологи изучают человека и формулируют общие законы об эмоциях, чувствах, мышлении и т.д., они предполагают, что его законы применимы ко всем людям. В противном случае, работы, написанные западными психологами, будут иметь мало пользы для восточного человека и наоборот. Без допущения, что базовая природа человека везде одинакова, труды по психологии будут иметь весьма небольшую научную ценность. Сам принцип единообразия природы, как бы его не интерпретировали, придется отвергнуть, по крайней мере, на уровне человека, если только человек был не один и тот же везде.
В-третьих, если природа человека не является одинаковой везде, почему западные демократии могут вдохновлять демократии на Востоке? Так называемые психологические различия между Востоком и Западом должны рассматриваться как нефундаментальные. Мы можем пойти дальше и обобщить. Объединенные нации и ЮНЕСКО, трудясь над тем, чтобы сделать пригодными ценности всех культур для каждой, допускают, что человек повсюду одинаков и может радушно принимать и использовать эти ценности. Если бы восточный человек был отличен от западного не могло бы быть никакого использования ценностей другого или их ассимиляции, и великие мировые организации, которые являются надеждой человечества, пытались бы делать невозможное. Действительно, та самая концепция естественного закона, которая воодушевляла Римских юристов и вдохновляла Цицерона и Данте и следы которой ведут к стоической концепции природы, основывается на убеждении, что человек одинаков везде. Из этого извлечена идея естественных прав, прав, которые также рассматриваются, чтобы быть теми же самыми везде. Цицерон говорил, что не было различных законов в Риме и Афинах и что это должно быть принято, пока речь идет о базовой человеческой природе.
В-четвертых, имеется еще более существенный вопрос. Бихевиоризм сделал идею, что вещь — есть ее поведение, еще более современной и модной…. Эрнст Кассирер верно замечает: «Но последовательному и радикальному бихевиоризму не удается достигнуть своей цели. Он может предостеречь нас от возможных методологических ошибок, но он не может решить проблем человеческой психологии. Мы можем критиковать или сомневаться в чисто интроспективном взгляде, но мы не можем запретить или устранить его. Без интроспективного анализа чувств, эмоций, восприятий, мыслей мы не можем даже определить поле человеческой психологии». Тем не менее, Кассирер говорит, что только одна интроспекция не может дать нам исчерпывающего представления о человеческой природе. Человек живет в мире культуры, а не просто в физическом мире; а мир культуры состоит из языка, мифа, искусства, религии и т.д., который является символическим миром. Отсюда изучение человека должно основываться на изучении этих символов. Но здесь также мы должны сказать, что символ — это не то же самое, что символизированные вещи. В символах мы можем получить некоторые разгадки, касающиеся человеческой природы; но, ни символ, ни группа символов не могут дать исчерпывающего отчета о вещи, которая стоит за ними. Даже здесь мы должны признать пределы бихевиоризма, видя, что он может быть только помощью в сдерживании поспешных обобщений.
В-пятых, лидеры человечества, подобно Христу, Будде, Мухаммеду, могут изменить природу человека до такой степени, что после нескольких поколений их последователи могут проявить другие необходимые черты характера. Таким образом, встает вопрос, может или нет социальная психология быть чисто индуктивным изучением. Некоторые мыслители чувствуют, что предмет не может быть изучен как следует без изучения идеалов и ценностей социальных групп. Что имеет истинную силу для группы в этом веке — в частности для прогрессивной группы — может не иметь истинной силы для группы двух прошедших веков. Мне интересно было бы знать, является ли культура американцев, которые проникали в страну Майского цветка точно такой же, как у сегодняшних американцев. Изменения имеют место потому, что человек есть творческое существо. Он не может сотворить самого себя; но он создает и изменяет социальные отношения, идеалы и формы деятельности. Он изменяет свое отношение к жизни и миру. Но существует другая идея, которая должна быть рассмотрена. Точно также как дождь не то же самое, что тучи, а их следствие, также и язык, миф и другие культурные достижения, не то же самое, что человек. Но являются результатом его мировоззрения и деятельности, различающиеся от места к месту, от времени к времени. И как исполнитель этой деятельности, он творческий исполнитель. В этом смысле история не результат причинных следствий, а результат созидательности человека. Творчество подразумевает свободу от созданных форм; без свободы они не могут быть ни созданы, ни изменены. Тем не менее, даже держась в пределах философии культуры, философия человека должна быть творческим, а не детерминистическим гуманизмом, поскольку ей предстоит создать человека как творческое существо. Но с тех пор, как даже этот взгляд игнорирует внутреннюю природу человека, завершенная философия человека должна быть больше, чем творческим гуманизмом. В конце концов, человек сам есть создание. Культура сотворена человеком, но человек сам есть создание. Он строит идеалы, изменяет их и трансформирует природу согласно с ними. Великие лидеры человечества преуспели в изменении идеалов и культуры и в побуждении человека действовать новыми способами. Их успех обусловлен фактом, что природа человека после его творения не исчерпана в его творениях.
В-шестых, мы не можем сказать определенно, что природа суть единственный фактор, который возбуждает интерес человека к культурной деятельности. Идеалы жизни, которые не могут быть представлены в группе в ее первобытном состоянии, могут проникнуть в нее позже снаружи и быть ассимилированными. Они сами возможно в этом процессе усвоения будут трансформированы, но без изменения первоначальной культуры. Буддизм проник в Китай и превратился в китайский Буддизм, но в то же самое время не оставил конфуцианство и буддизм неизменными. Это верно не только в отношении религиозных, но также социальных, политических и экономических идеалов. Различающиеся природные сферы не закрепляют национальный характер раз и навсегда. Природа — это только один из обусловленных факторов. Другие факторы не только заложены внутри группы, но также привнесены снаружи. Если теперь и в будущем основные условия жизни останутся одинаковыми везде, если ценности жизни будут одинаковыми везде, различия в национальных характерах будут направлены к постепенному ослаблению, пока человек будет вести себя сходно в сходных ситуациях в различных частях земного шара. Так как человек одинаков везде, он может адаптироваться подобным образом к изменяющимся условиям жизни и к новым ценностям, которые проникают в его умственный кругозор. Пока ничего нового не проникает, он может оставаться тем же самым; но если это происходит, он изменяется. Природные условия не определяют раз и навсегда его природу. В самом деле, они играют роль в определении формы домов, рода продуктов питания, носимой одежды и т.д., которые, в свою очередь, определяют ступень эстетического чувства человека. Но трудно поверить в то, что они определяют психологическую природу человека до степени различения восточного человека от западного. Различия, обычно проводимые, могут быть заложены внутри самих Запада и Востока.
Теперь седьмое. Сравнивая две культуры, уверены ли мы, что не сравниваем продвинутую группу с отсталой? Даже в случае значительных цивилизаций — индийской, китайской и западной — каждая продвинута в определенных отношениях и остается отсталой в некоторых других. Означает ли это, что каждая из этих культур не может продвинуться вперед в тех отношениях, в которых она остается отсталой? Фактически утвердительный ответ не имеет основания. Если мы берем культуры такими, как они есть — заметим, что они ныне неподвижные, тогда, в самом деле, они продвинутые в некоторых одних отношениях и отсталые в некоторых других. Но если мы рассматриваем их как таковые, тогда мы игнорируем творческого человека, стоящего за культурой. Конфуций не знал современной технологии, а многие современные китайцы знают и тогда они изменяют свою культуру. Многие индийцы говорят, что западная культура материалистическая, а их — духовная. Но имеются многие другие, которые добавляют, что материальная отсталость не то же самое, что духовность, а материальное благосостояние не то же самое, что недостаток духовности. Как эти новые идеи способны проникнуть в наши жизни, если «восточный человек» по существу и неотъемлемо довольствуется материальной бедностью и духовным богатством? Отсталость в некотором отношении не исключает возможности ее продвижения в том самом истинном отношении; продвижение в нем теперь должно ощущаться даже как необходимость. Подобным образом, если «западный человек» по природе удовлетворен своим материальным благосостоянием, и не оценивает, и не интересуется духовной глубиной, почему западные лидеры жалуются, что этическая и духовная жизнь не прогрессировала соответственно прогрессу науки? Какова польза от проповедуемой этики и духовности для западного человека, если он, по своей природе, не намеревался их воспринимать? Часто говорят, что Запад не произвел ни одного лидера: даже Иисус Христос был азиатом. Запад произвел только социальных и политических лидеров. Однако Конфуций является первым философом демократии, хотя эта форма проявления впервые была установлена на Западе. Однако ныне демократия приходит обратно на Восток. То, что люди некоторых культур не исполнили некоторых вещей детерминировано условиями, которые, насколько простирается человеческая природа, являются случайностью; это не должно быть объяснено как то, что обусловлено внутренней природой человека. Нужда в них, возможно, не ощущалась ими остро или, возможно, удовлетворялась в широком контексте и таким образом утрачивала свою заметность.
Возможно скажут, что культура является интегральным и органическим целым и что отсталость или прогресс некоторых ее аспектов внутренне присущи ей и необходимы для нее. Это может быть верным, если мы берем культуру как отделенную от человека, позади него. То, что большей частью случается, это то, что человек медленно изменяет свою культуру; и чем более образованным он становится, тем быстрее может быть изменен. То, что является отсталым, может стать продвинутым, и то, что является продвинутым, может стать отсталым, если это основано на продвижении в неверном направлении. Нет культуры, которая неизбежно неподвижная; она может то продвигаться вперед, то приходить в упадок. Как говорит Уайтхед, жизнь — это протест против монотонного механизма. Культурные традиции, если они вообще живы, не являются простыми повторениями, а творческими преобразованиями как самих себя, так и новых вступлений. Но изменения в преобразовании могут быть растянуты на слишком длинный период истории и не могут быть вокруг и непосредственно восприняты. Кроме того, когда культура приходит в упадок, две вещи могут случиться: или культура может махнуть рукой на это, или произойдет уменьшение количества членов, принадлежащих к ней. Это вообще верно относительно примитивных культур. Группы либо выбирают новые формы деятельности, либо вымирают, когда в силу некоторой причины они не способны сами адаптироваться к изменяющимся условиям. Когда старые формы выживают и приобретают свежую жизнь от новых форм, мы говорим, что культура живет и прогрессирует. Однако при всем этом, мы не могли бы говорить о культуре, если бы она была неизменной сущностью, точно также как мы не могли бы говорить об эволюции, если бы она была агентом природы. Человек позади культуры является наиболее важным и это не должно быть потеряно из виду. А он одинаков везде.
Когда профессор Нортроп отстаивает синтез восточной и западной культур на уровне эпистемологии путем синтеза интеллекта и интуиции, он допускает, что такой синтез полезен как для восточного, так и западного человека. Это допущение оправдано следующим допущением, которое является также моим глубоким убеждением, что человек одинаков везде и что может быть извлечена польза от подобного синтеза. Многие критики считают, что его различение между интеллектом и интуицией как репрезентативное, является упрощением различий между Востоком и Западом, которые реально не настолько резко очерчены. Тем не менее, его последнее допущение, что человек одинаков везде и его вера в то, что человек может ассимилировать ценности любой части земного шара и они будут использованы им, является наиболее важным. Но что приводит в замешательство, так это чтение пессимистического заключения доктора Хааса, что восточная и западная формы сознания никогда не могут быть соединены. Расхождение между восточным и западным мышлением и цивилизацией должно вызывать серьезное сомнение, как и утверждение, что едва ли возможна какая-либо реальная коммуникация сверх сферы прагматического обмена и понимания. Точка зрения, исходя из которой проблемы могут быть оценены, может быть найдена только в ответе на этот кажущийся парадоксальным вопрос — могут ли две антагонистические формы сознания сосуществовать в одном и том же уме, а если да, то как? Это, возможно, проявится в том, что примирение этого антагонизма будет иметь место в третьей и высшей форме сознания. Это, однако, нигде не обосновано и не может быть представлено в теории. Но это было представлено и выдвинуто в теории мыслителями, подобными Нартропу. Я не думаю, чтобы все восприняли доктрину Нартропа такой, как она была дана им. Я охотнее сказал бы, что две формы сознания всегда везде вместе в жизни человека, но с преобладанием изменяющейся сути; они никогда не могут быть отделены за исключением абстрагирования для целей изучения. Действительно ли существуют две формы и настолько антагонистические, чтобы они никогда не могли быть синтезированными? Во-первых, давайте предположим, что они антагонистические. Даже тогда, как говорит Гегель, истинное сознание, которое удерживает их в антагонизме, само является их синтезом. Видеть достоинства и недостатки каждой из них это тоже видеть путь к синтезу их соответственных достоинств. Время может синтезировать и синтезировало много противоположностей в жизни. Задача, возможно, выполнима в одно поколение, но, возможно, выполнима в более длительное время. Во-вторых, так называемый антагонизм не является антагонизмом вообще; он является только различием в акценте на различные аспекты соотношения».

(Пулла Тирупати Раджу. Понятие человека. Исследование
в сравнительной философии. // Хайдеггер и восточная философия:
поиски взаимодополнительности культур. / Отв. ред. М.Я.Корнев, Е.А.Торчинов.
2-е изд. СПб. Санкт-Петербургское философское общество. 2001. С.286-297)

* * *

N 36. 01.05.14г.

продолжение см. в статье 3.4.3. Восток и Запад: перспективы единой формулы (ч.3, ч.4).