Статья 3.11.7. Интерпретация и понимание тантрических текстов. (ч.1).

продолжение

2. ИНТЕРПРЕТАЦИЯ (ТЕКСТОВ)

«Интерпретация (лат. истолкование, объяснение) — совокупность значений (смыслов), придаваемых каким-либо элементам определенной теории. Широко используется в науке. Средние века, которые были эпохой комментаторов (интерпретаторов) священных текстов, а также произведений древнегреческих философов, дали, пожалуй, самое большое количество интерпретаций».

(Философский энциклопедический словарь.)

«Интерпретация (разъяснение, истолкование) — в логике приписывание некоторого содержательного смысла, значения символам и формулам формальной системы; в результате формальная система превращается в язык, описывающий ту или иную предметную область. Сама эта предметная область и значения, приписываемые символам и формулам, также называется интерпретацией».

(Словарь терминов логики. 2000г.)

«Интерпретация — один из главных приемов и методов гуманитарного (как и научного в целом) знания, гуманитарных наук, в частности — философии, эстетики, филологии, искусствознания. В современной культуре интерпретация составляет предмет специальной науки — герменевтики, которая активно интересуется и вопросами интерпретации искусства. Интерпретация в сфере искусства и арт-деятельности активно опирается на достижения многих современных наук, среди которых явное преимущество отдается фрейдизму, аналитической философии, феноменологии, структурализму, постструктурализму, семиотике, деконструктивизму и др. Все они предлагают свои методы и приемы интерпретации произведений искусства, которые приводят к различным результатам, часто диаметрально противоположным, свидетельствующим о принципиальной глубине и сущностной неисчерпаемости настоящего искусства, как на путях интерпретации, так и в сфере его восприятия реципиентом». 

(Бычков В.В. Лексикон нонклассики. Художественно-эстетическая культура XX в. 2003г.)

«Интерпретация ((ис)толкование, объяснение) (в естествознании, математике, логике, теории познания) — совокупность значений (смыслов), придаваемых тем или иным способом элементам (выражениям, формулам, символам и т.д.) какой-либо теории (термин «интерпретация» употребляется также по отношению к отдельным таким значениям; в этом случае говорят об интерпретации данного символа, выражения, формулы и т.д.). Понятие интерпретации имеет важное гносеологическое значение; оно играет большую роль при сопоставлении научных теорий с отраженной в них реальностью, при описании разных способов построения теории и при характеристике изменения соотношения между ними в ходе развития познания.
Отношение интерпретируемости, «переводимости» на более понятный (в каком-либо отношении) для нас язык, транзитивно: интерпретация интерпретации какой-либо теории дает возможность указать и непосредственную интерпретацию этой теории. Эту ситуацию можно пояснить на следующем примере: перевод японского текста на русский язык может быть произведен не с японского оригинала, а, скажем, с его английского перевода, при этом русский текст можно рассматривать в качестве перевода как промежуточного английского, так и первоначального японского текста; на этом примере видна также относительность «разъясняющей» роли интерпретации: для человека, владеющего, например, лишь французским языком, все три текста будут одинаково непонятны. (Ю.Гастев)». 

(Философская Энциклопедия. В 5-х т. / Под ред. Ф.В.Константинова. М. СЭ. 1960-1970гг.)

«Интерпретация (юриспруденция) — «перевод» адвокатом, судьей, комментатором специальных выражений, в которых сформулированы нормы законов, на «общежитейский» язык; также, рекомендации по применению этих норм.
Интерпретация (искусство) — индивидуальная трактовка исполнителем исполняемого произведения (вообще говоря, не определяемая однозначно замыслом автора): интерпретация роли актером, интерпретация музыкального произведения пианистом и т.п.
Интерпретация (методология) — совокупность значений (смыслов), придаваемых тем или иным способом элементам (выражениям, формулам, символам и т.д.) какой-либо естественнонаучной или абстрактно-дедуктивной теории (в тех же случаях, когда такому «осмыслению» подвергаются сами элементы этой теории, то говорят также об интерпретации символов, формул и т.д.).
Интерпретация — процесс покомандного выполнения программы интерпретатором без предварительной компиляции, «на лету»; в большинстве случаев интерпретация много медленнее работы уже скомпилированной программы, но не требует затрат на компиляцию, что в случае небольших программ может повышать общую производительность.
Интерпретация (психоанализ) — центральный этап техники психоанализа (предшествующий этап — обнаружение проблем; следующий этап — их проработка). Аналитик истолковывает глубинные причины, «проливает свет осознания» на возможные истоки проблем, обнаруженных у анализанта ранее». 

(Википедия. Свободная Энциклопедия.)

«Интерпретация (лат. interpretatio) — истолкование, объяснение, разъяснение. 1) В буквальном понимании термин «Интерпретация (объяснение)» употребляется в юриспруденции (например, интерпретация (объяснение) закона адвокатом или судьей — это «перевод» «специальных» выражений, в которых сформулирована та или иная статья кодекса, на «общежитейский» язык, а также рекомендации по её применению), в искусстве (интерпретация (объяснение) роли актёром или музыкального произведения пианистом — индивидуальная трактовка исполнителем исполняемого произведения, не определяемая, вообще говоря, однозначно замыслом автора) и в других областях человеческой деятельности.
2) Интерпретация (объяснение) в математике, логике, методологии науки, теории познания — совокупность значений (смыслов), придаваемых тем или иным способом элементам (выражениям, формулам, символам и т. д.) какой-либо естественнонаучной или абстрактно-дедуктивной теории (в тех же случаях, когда такому «осмыслению» подвергаются сами элементы этой теории, то говорят также об Интерпретация (объяснение) символов, формул и т. д.).
Понятие «Интерпретация (объяснение)» имеет большое гносеологическое значение: оно играет важную роль при сопоставлении научных теорий с описываемыми ими областями, при описании разных способов построения теории и при характеристике изменения соотношения между ними в ходе развития познания. Поскольку каждая естественнонаучная теория задумана и построена для описания некоторой области реальной действительности, эта действительность служит её (теории) «естественной» интерпретацией (объяснением)… (Ю.А.Гастев)». 

(Большая Советская Энциклопедия. М. СЭ.. 1969-1978гг.)

«Интерпретация (от лат. interpretatio — разъяснение, (ис)толкование) — научная и в логике, совокупность значений (смыслов), придаваемых каким-либо образом элементам некоторой теории (выражениям, формулам и отдельным символам); каждое такое значение также называется интерпретацией данного выражения, формулы или символа.
Понятие интерпретации играет важную роль в теории познания, характеризуя соотношение научных теорий и областей объективного мира. В содержательных естественно-научных и математических теориях всегда подразумевается некоторая интерпретация: такие теории используют лишь осмысленные выражения, т.е. смысл каждого выражения предполагается с самого начала известным. Однако интерпретирующая (разъяснительная) функция таких интерпретаций неизбежно ограничена. В общем случае понятия и предложения естественно-научных теорий интерпретируются посредством образов сознания, совокупность которых должна быть адекватна, изоморфна интерпретируемой теории относительно описываемых свойств объектов и отношений между ними. Отношение между реальными объектами и их образами всегда приблизительное и неполное, может претендовать лишь на гомоморфизм. Отношение между интерпретируемой теорией и её интерпретацией не взаимно-однозначно: кроме «естественной» интерпретации (для формализованного описания которой данная теория строилась), у теории могут быть и другие интерпретации, как изоморфные первой, так и не изоморфные ей; и наоборот, одна и та же область физических явлений может описываться различными теориями, то есть служить их интерпретациями.
Интерпретация теоретических построений развитых областей научного знания носит, как правило, опосредованный характер и включает в себя многоступенчатые, иерархические системы промежуточных интерпретаций. Связь начального и конечного звеньев таких иерархий обеспечивается тем, что интерпретация интерпретаций какой-либо теории даёт и непосредственную её интерпретацию. Таким образом, интерпретация есть инструмент научного моделирования». 

(Философский энциклопедический словарь.
/ Л.Ф.Ильичёв, П.Н.Федосеев, С.М.Ковалёв, В.Г.Панов. М. С.Э. 1983г.)

«Интерпретация (разъяснение, истолкование) — в широком смысле слова истолкование, объяснение какой-либо реальной ситуации или идейной позиции; в качестве специального понятия методологии науки, опирающейся на семиотический анализ языка науки, интерпретация означает процедуру придания смысла формальным конструкциям языка науки, в результате которой последние превращаются в содержательные термины или утверждения.
Необходимость интерпретации как особой методологической процедуры возникает тогда, когда в науке обособляются в качестве предмета специальной деятельности формальные системы или исчисления, конструирование и развитие которых происходит при абстрагировании от их смыслового содержания. В XX в. общая тенденция все большего отхода теоретического знания от наглядности, проявляющаяся, прежде всего, в развитии современной математики и математизированной физики, делают интерпретацию одной из наиболее принципиальных методологических проблем науки.
Процессы интерпретации различаются по формам и по механизмам в зависимости от типов и уровней научного знания, нередко приобретая сложный многоступенчатый характер. Так, в некоторых разделах современной математики, достаточно сильно дистанцированных от привычного эмпирически данного мира, интерпретация задается путем обращения к другим более близким к непосредственной реальности математическим теориям. Рассматривая физику и вообще научные дисциплины, изучающие, в конечном счете, эмпирически обнаруживаемую реальность, следует различать смысловую, семантическую интерпретацию в рамках теоретической системы и эмпирическую интерпретацию «теоретических конструктов» при помощи так называемых операциональных определений.
В гуманитарном знании, в науках о культуре понятие «интерпретация» употребляется в значении, близком к понятию понимания, в котором, начиная с Дильтея, стремятся выразить специфику гуманитарного и культурологического познания, направленного на постижение (расшифровку, декодирование) смысла, воплощенного в различных текстах и вообще артефактах культуры. В философской герменевтике (Э.Бетти, X.Гадамер) проблематика интерпретации выходит за рамки постижения смыслов текстов, оказываясь связанной с познанием бытия человека в мире. (В.С.Швырев)». 

(Новая философская энциклопедия. В 4 тт. / Под ред. В.С.Стёпина. М. Мысль. 2001г.)

«Интерпретация — работа мышления, состоящая в раскрытии уровней значения и расшифровке смысла какого-либо явления, события или текста, процесс разъяснения и толкования их. В терминологическом отношении понятие интерпретации в психоанализе вызывает неоднозначное восприятие, обусловленное лингвистическими трудностями, связанными с переводом работ З.Фрейда в разных странах и ведущими подчас к неадекватному воспроизведению его идей. Речь идет об использовании З.Фрейдом немецкого слова Deutung, которое в английском и ряде других языков воспроизводится как «интерпретация» (interpretation), а в русском языке — как «толкование». Поэтому перевод основополагающей работы З.Фрейда «Die Traumdeutung» (1900) на английский язык воспринимается как «Интерпретация сновидений» (The Interpretation of Dreams), в то время как на русский язык — «Толкование сновидений».
В англоязычной психоаналитической литературе понятие «интерпретация» стало настолько привычным, что оно не вызывает сомнений в смысловой адекватности перевода немецкого слова Deutung. Это приводит к тому, что в содержательном плане возникают проблемы концептуального характера, когда при использовании понятия «интерпретация» не проводятся различия между пониманием и объяснением. Так, в докладе Р.Лёвенштейна «Проблема интерпретации», прочитанном на заседании Американской психоаналитической ассоциации в Монреале в 1949г. и опубликованном в одном из психоаналитических журналов в 1951г., подчеркивалось, что в психоанализе под термином «интерпретация» имеется в виду «объяснения аналитика, которые способствуют расширению знаний пациента о самом себе». Вместе с тем З.Фрейд использовал в своих работах термин «Deutung», и не «Erklar-ung» (объяснение).
Перевод современной англоязычной психоаналитической литературы на русский язык приводит подчас к двусмысленности, отражающейся, в частности, в том, что работа З.Фрейда «Die Traumdeutung» по традиции восходящей к переводу ее третьего немецкого издания на русский язык в 1913г., сохраняет название «Толкование сновидений», а во всех остальных случаях английское слово interpretation воспринимается именно как интерпретация, но не толкование.
В отличие от психоаналитиков 20-х годов опирающиеся на англоязычную литературу современные российские психоаналитики (особенно молодое поколение) в большей степени используют «американизированный психоаналитический язык», в котором превалирует термин «интерпретация». Понимание интерпретации приобретает «техницистский оттенок», связанный с рассмотрением техники психоанализа. Все это ведет к тому, что сегодня в российском психоаналитическом движении наблюдается определенное расхождение между освоением переведенного с немецкого языка на русский исследовательского и терапевтического наследия З.Фрейда (толкование сновидений, ошибочных действий, симптомов невротических заболеваний) и изучением современных психоаналитических концепций, подходов и технических приемов, включающих в себя признание интерпретации в качестве «основного вида деятельности аналитика во время лечения».
В современном психоанализе интерпретация является неотъемлемой частью его теории и практики. Среди психоаналитиков до сих пор идут дискуссии, связанные с рассмотрением места интерпретации в аналитической технике, ее значения и «глубины» на разных этапах лечения пациентов, последовательности или иерархии различных интерпретаций (преждевременные и своевременные), удовлетворения и фрустрации пациента при интерпретации, соотношений между интерпретациями и тем, что З.Фрейд назвал конструкциями (реконструкциями), динамического эффекта и терапевтических результатов аналитических интерпретаций». 

(В.Лейбин. Словарь-справочник по психоанализу. 2010г.)

«1. Введение. В обыденной речи слово «интерпретация» употребляется часто и даже стало модным. Однако это слово обладает каким-то уничижительным привкусом, когда говорят: Это — не непреложная истина, это — всего лишь интерпретация. Ну что же, в таком случае, филологи занимаются «всего лишь» языком. Однако в этом «всего лишь» — и наша жизнь.
Подходя к интерпретации не только как к инструменту, но и как к объекту филологии, литературоведение, философия языка и лингвистика обретают общий язык, общие интересы и общий материал исследования. Интерпретация в филологии затрагивает две стороны: — понять самому; — объяснить и/или обосновать это понимание другим.
Чисто национальной установке интерпретирования можно, в известной степени условно, противопоставить межнациональную или межкультурную установку. Именно она и проявилась к концу XX в., когда в филологии выработалось направление — интерпретационизм в широком смысле (синонимы: интерпретирующий подход, интерпретивизм). Основной тезис этого направления можно сформулировать так: «Значения вычисляются интерпретатором, а не содержатся в языковой форме».
При таком подходе развитие теории связывается с выяснением значения, с передачей взглядов теоретиков и с установлением гармонии между взглядами, на первый раз противоречащими друг другу. Благодаря этому мы и наблюдаем такое разнообразие подходов в теоретическом мышлении: чужие теории становятся сырьем для теоретика. Традиции мышления, ранее малоизвестные или обходимые молчанием, вышли на передний план. Теоретизирование связано не только с продуцированием, но и с интерпретацией чужого дискурса.
До прихода интерпретационизма вопросы интерпретации уходили на второй план: наука, как предполагалось, цель науки — выявление объективных законов или систем законов на основе исключительно эмпирических наблюдений. То, как в науке открываются и формулируются законы, не связывалось с окружающей культурой мышления и процедурами обмена мнениями. Когда же это положение было осмыслено в заостренной форме, оно вызвало сомнения у скептиков: неужели, действительно, методология науки находится вне рамок остальной мыслительной деятельности человека?
Тогда возникает следующий вопрос: полностью ли интернациональны стратегии интерпретации научных теорий? Полностью ли внеположены они национальным стратегиям и традициям восприятия чужого? Позволяют дать ответ на этот вопрос результаты исследования Ю.С.Степанова последних лет, особенно книги, содержащие огромный материал из истории европейской мысли. Этот материал подтверждает, по существу, интерпретативный взгляд на научную парадигму как на одно из воплощений более широкой парадигмы ментальности — в искусстве и литературе.
2. Стратегии интерпретации. В лингвистике последних 30 лет понятие «интерпретация» в первом смысле стало особенно популярным продолжением понятия «стратегии восприятия» (Т.Бивер, А.Гросу и др.): такие стратегии, используемые в восприятии речи, могут ограничивать приемлемость, а иногда даже грамматичность предложений. Тот факт, что носители языка отвергают некоторые конструкции, гораздо лучше объясняется факторами восприятия, чем через чисто формальный анализ. Так, градации приемлемости объясняются через различную интерпретацию тех или иных сущностей как занимающих определенную позицию на шкале одушевленности.
Пик полезности интерпретирующего подхода, звездный час интерпретациониста — когда в тексте сталкиваются с недосказанностью или избыточностью. По таким моментам теоретик реконструирует общую механику языковой интерпретации текста, что делает работу теоретика похожей на процедуру языковой реконструкции.
Идиоэтнические стратегии интерпретации являются частью национальных традиций. Эти стратегии проявлены:
— в практике восприятия — понимания, интерпретации (традиция истолкования), перевода и т.п. текстов;
— в традициях описания «своего», «чужого» (иностранного) языка, что особенно явно отражается в лексикографической и грамматической традициях; в восприятие своего, чужого всегда входит и оценка «чужого»;
— в традициях культурологической и литературоведческой рецепции текстов, своих (создаваемых данным этносом) и чужих (текстов, пришедших из чужих культур и от других народов). Мир толкуемого текста отдален от интерпретатора в пространстве и/или во времени и в принципе недоступен.
— в грамматических и лексикографических традициях, среди прототипов национальных традиций можно указать: русскую (и — с некоторыми модификациями — западноевропейскую), санскритскую (древнеиндийскую), семитскую и китайскую.
6. Культуры интерпретации. Культура понимания — это культура интерпретации, стремление к идеалу интерпретирования. Идеал этот — как и в культуре вообще — предопределен, во-первых, преемственностью национальных, этнических, социальных и т.п. канонов интерпретации, передачей этих канонов от поколения к поколению; а во-вторых, нормированием: аналогично правилам хорошего тона, культуре речи; это воспитание общества в духе идеалов адекватного интерпретирования.
Культуры понимания неоднородны, в них прослеживаются две крайности — сверхтерпимость и сверхнетерпимость к чужому. Все эти крайности традиционных канонов интерпретирования, а также бесконечные промежуточные ступени между крайностями прослеживаются в самых разных областях духовной культуры. Так, при восприятии художественной литературы, если находятся ближе ко второй, ригидной крайности, то всерьез и буквально воспринимают такое положение: «Литература — учительница жизни». Отсюда и известная в истории духовной жизни многих народов тяга на определенных этапах к дидактичности литературы и шире, к дидактическому искусству. Я утверждаю, что в этом проявляется господствующая в конкретный момент культура интерпретирования, предопределяющая, в свою очередь, стандарт свободы диалога. В восприятии научных текстов ригидная крайность характерна для тех периодов духовной жизни общества, когда приписывают злонамеренность даже чисто абстрактным построениям, ср.: «Кибернетика — продажная девка империализма».
7. Заключение. Стратегии интерпретации в науке не внеположены национальным стандартам. На протяжении последних лет мы наблюдаем передвижение рамок «свое — чужое»: то, что еще десять лет назад воспринималось как «их», то есть, не наши, научные нравы, сегодня не воспринимается столь же обостренно как чужое. Человек-интерпретатор не перерос еще своего внутреннего мира: вряд ли кто-либо не ощущает разницы между Вселенной и своим внутренним миром. Мания интерпретационного величия – все-таки аномалия, а не среднестатистический случай».

(Демьянков В.З. Лингвистическая интерпретация текста:
Универсальные и национальные (идиоэтнические) стратегии.
// Язык и культура: Факты и ценности. / М. 2001г. С.309-323)

«Современное многообразие подходов к тексту представляет исследователю не только необъятный простор, но и новые сложности при оценке особенностей художественного произведения. Одна из этих сложностей — поиск точного критерия для интерпретации того или иного элемента текста в определенном ключе: как символ, или как знак, художественный прием, или мифологический подтекст и т.д. Возникает впечатление бесконечной возможности бесконечного истолкования любого текста. И в то же время среди такого необъятного многообразия обращают на себя внимание две отчетливые тенденции. Это, во-первых, стремление расшифровать текст, найдя в нем нечто вроде скрытого смысла; во-вторых, — обратная предыдущей оценка текста как иллюстрации некого более принципа, идеи, или проблемы.
При кажущейся противоположности этих способов изучения текста в них есть нечто общее — наличие бинарности (текст и не-текст). Причем всякий раз именно сам текст предстает как нечто вторичное. Ищем ли мы в произведении символ, или миф, или культурно-историческую проблематику, или классическое взаимодействие формы и содержания — мы ищем что-то помимо самого текста, вольно или невольно обесценивая его тем самым как явление.
Есть ли здесь парадокс? Чтобы лучше понять ситуацию, стоит сначала поставить два вопроса. Как возможна множественность интерпретаций? И — в чем собственно роль интерпретации относительно изучения текста как феномена? Для ответа на первый вопрос необходимо уяснить основные свойства текста вообще и художественного в частности. Всякий текст обеспечен особенностями языка, а именно — способностью слов называть, обозначать и описывать явления действительности.
Текст в таком случае представляет собой фиксированное законченное сообщение. Однако здесь уже коренится возможность серьезной ошибки. Художественный текст нельзя считать таким же сообщением, что и текст документальный, поскольку он не описывает реальных конкретных факторов, хотя называет явления и предметы теми же языковыми средствами.
Многомерность интерпретаций и трактовок обусловлена способностью человека ощущать разнообразие и поливалентность явлений жизни — с одной стороны, и стремлением применять ту же модель к тексту — с другой. Но насколько вообще интерпретация способствует пониманию текста? Для этого, как минимум, надо предположить, что литературное произведение до каких-либо трактовок само по себе информативно и осмысленно. Это действительно так, поскольку литературный текст, как всякое другое произведение искусства, направлен, прежде всего, на восприятие. Не сообщая читателю буквальных сведений, художественный текст вызывает у человека сложный комплекс переживаний, а, стало быть, — отвечает определенной внутренней потребности. Причем, конкретному тексту соответствует конкретная психологическая реакция, порядку прочтения — конкретная динамика смены и взаимодействия переживаний. Т.е., восприятие текста в совокупности прочтения и реакции представляет собой психологический процесс, из чего следует, что текст есть не просто набор знаков, или их последовательность, но мощный комплексный стимул.
Что же за смысл, в таком случае, поясняет или раскрывает нам интерпретация? Являясь сама по себе сообщением, интерпретация не может быть сообщением, тождественным тексту. Предположим, интерпретация является описанием произведения, так, или иначе, это уже другой текст с другой информацией. Но зададимся следующим вопросом: что же в принципе сообщает, или способна, или призвана сообщить интерпретация?
Возможно, интерпретатор говорит нам то же, что и автор, но другими словами и более ясно, поскольку менее ясно — смысла нет. Из этого следует, что автор сообщает нечто весьма невнятно, а следовало бы — так, как интерпретатор. Но это утверждение логически абсурдно, поскольку интерпретатор, как и читатель, опирается на текст, который уже явлен и представляет собой именно то, что автор уже сказал. Как читатель, так и интерпретатор, не могут миновать восприятия, которое, следовательно, является первичным, а также представляет собой акт сущностной реализации текста.
Текст есть материальный объект материального мира, стало быть, — обладает свойствами, которые можно описывать. Из этого следует, что вполне корректен интерпретатор, который берется описывать свойства текста, или свойства восприятия, не пытаясь пересказать, или переиначить авторскую мысль. Свойства текста и свойства восприятия следует разграничивать, несмотря на их важную причинно-следственную взаимосвязь, а вернее — как раз для того, чтобы яснее эту связь представить.
Под свойствами текста следует подразумевать всю совокупность языковых показателей, включая грамматику, лексику, синтаксис, деление на главы, абзацы, части и другие единицы, выделяемые автором. Свойствами восприятия можно называть варианты, моменты, типы, динамику психологической реакции, включая эмоциональную и интеллектуальную сторону, ассоциативные связи.
Разумеется, в силу субъективности этого фактора, изучать его весьма сложно. Однако вполне вероятна разработка разных вариантов решения проблемы. Во-первых, при невозможности учесть все индивидуальные нюансы восприятия, исследователь способен составить представление о наиболее вероятных и частых типах психологической реакции (смех, удивление, испуг, ожидание, недоумение, подавленность, освобождение от напряжения, спокойствие и т.д.). Во-вторых, сам исследователь является носителем определенных психологических черт и свойств, так что может в некоторых случаях исходить из личного опыта и самонаблюдения. В-третьих, необходимо обращать внимание на оценку того или иного произведения другими читателями, включая отзывы современников.
Все эти и подобные способы изучения восприятия в подавляющем большинстве случаев будут носить гипотетический оттенок, что, по сути, никак не противоречит научности подхода. Возможна разработка иных, более точных, способов, но в любом случае при всей субъективности личностных реакций, существуют более или менее общие тенденции или типы, что подтверждается хотя бы наличием языковой коммуникации.
Так, или иначе, без учета восприятия не возможен разговор о значении того или иного элемента текста или совокупности элементов. Что следует считать элементом? Каков критерий дробления и обособления частей единого целого? Если опираться на предложенную методику, то показателем здесь можно считать впечатление от всего произведения или выбираемого фрагмента. Мы уже обращали внимание на то, что психологическая реакция зависит не от набора знаков, но от их взаиморасположения.
Т.е., при смене последовательности восприятия меняется и его качество, включая весь комплекс ощущений (темп, логика, тональность, колебание внутреннего напряжения, ассоциации и др.). Таким образом, можно говорить о важной информативной стороне построения текста. Это указывает достаточно важный критерий вычленения элемента литературного произведения и напрямую выводит нас к понятию эстетики…
Интерпретация не только не способна сделать авторскую мысль более понятной, но и не должна преследовать эту цель, поскольку авторская мысль уже явлена в тексте и только этому тексту может быть аутентична. Интерпретация способна объяснять психологические особенности восприятия текста и то, как эти особенности обусловлены сущностью текста. Нелишне задать еще один вопрос — о комментарии. Действительно, ведь, объясняя значение слова, или сообщая исторический факт, комментатор способствует пониманию текста. И при всем этом, комментарии и интерпретация — качественно различные процессы. Читатель может обогатить личный опыт, базируясь на одних только комментариях по принципу тезауруса, не читая самого текста. Но комментатор не берется объяснять слова, или иные фрагменты авторского текста, если они сами по себе не представляют лексической сложности.
Из этого следует, что комментатор опосредованно способствует более полному пониманию текста, не беря на себя переложение мысли автора. Безусловно, следует отметить важность личного опыта для восприятия произведения. Однако эрудиция определяет далеко не все факторы восприятия, и это — интересная тема для исследования.
Надо сказать, что изучение коммуникативных свойств текста так же старо, как и сама текстология. Об особенностях восприятия говорили еще Аристотель, Лессинг, Карамзин; среди современных методик есть различные подходы: с точки зрения знаковой системы, рецептивной эстетики и т.д. Мы попытались выбрать тот ракурс, при котором учитывается интенционная сущность текста, информативная сторона эстетики, а само литературное произведение рассматривается как нечто уже явленное, непотаенное, обладающее своими особенностями. Ориентируясь на предлагаемый метод, легче понять ценность художественного текста как такового, а не мыслей, выводов, или идей, которые можно извлечь из него и пересказать.
Это еще не развернутая научная теория, но подступ к ней, попытка наметить основной круг вопросов и направлений с учетом общей информативно-психологической тенденции. Именно проблема интерпретации помогла нам посмотреть на текст художественного произведения под новым углом и сформулировать некоторые критерии будущей методики». 

(Завельская Д.А., Завельский А.А., Платонов С.И. Текст и его интерпретация.)

«Интерпретация — 1) общенаучный метод с фиксированными правилами перевода формальных символов и понятий на язык содержательного знания; 2) в гуманитарном знании истолкование текстов, смыслополагающая и смыслосчитывающая операции, изучаемые в семантике и эпистемологии понимания; 3) способ бытия.
Выделяя самостоятельную главу, посвященную интерпретации, в фундаментальном исследовании «Человеческое познание, его сфера и границы», Б.Рассел подчеркивал, что к вопросу об интерпретации незаслуженно относились с пренебрежением. Все кажется определенным, бесспорно истинным, пока мы остаемся в области математических формул; но когда становится необходимым интерпретировать их, то обнаруживается иллюзорность этой определенности, самой точности той или иной науки, что и требует специального исследования природы интерпретации. Для Рассела интерпретация (эмпирическая или логическая) состоит в нахождении возможно более точного, определенного значения или системы их для того или иного утверждения.
В когнитивных науках, исследующих феномен знания в аспектах получения, хранения, переработки, выяснения вопросов о том, какими типами знания и в какой форме обладает человек, как знание репрезентировано и используется им, интерпретация понимается в качестве процесса, результата и установки в их единстве и одновременности. Интерпретация опирается на знания о свойствах речи, человеческом языке вообще (презумпция интерпретируемости конкретного выражения); на локальные знания контекста и ситуации, глобальные знания конвенций, правил общения и фактов, выходящих за пределы языка и общения. Процедура интерпретации включает выдвижение и верификацию гипотез о смыслах высказывания или текста в целом, что предполагает, по терминологии когнитивной науки, «объекты ожидания»: текст интерпретации, внутренний мир автора (по оценке интерпретатора), а также представление интерпретатора о своем внутреннем мире и о представлении автора о внутреннем мире интерпретатора (дважды преломленное представление интерпретатора о собственном внутреннем мире). Для интерпретации существенны личностные и межличностные аспекты: взаимодействие между автором и интерпретатором, разичными интерпретаторами одного текста, а также между намерениями и гипотезами о намерениях автора и интерпретатора. Намерения интерпретатора регулируют ход интерпретации, в конечном счете, сказываются на ее глубине и завершенности.
В гуманитарном знании интерпретация — фундаментальный метод работы с текстами как знаковыми системами. Текст как форма дискурса и целостная функциональная структура открыт для множества смыслов, существующих в системе социальных коммуникаций. Он предстает в единстве явных и неявных, невербализованных значений, буквальных и вторичных, скрытых смыслов; событие его жизни «всегда развивается на рубеже двух сознаний, двух субъектов» (М.Бахтин). Смыслополагание и считывание смыслов текста традиционно обозначается двумя терминами — пониманием и интерпретацией. Понимание трактуется как искусство постижения значения знаков, передаваемых одним сознанием другому, тогда как интерпретация, соответственно, как истолкование знаков и текстов, зафиксированных в письменном виде (П.Рикёр). В XIX в. переход от частных герменевтик к общей теории понимания вызвал интерес к вопросу о множественности типов интерпретации, представленных во всех гуманитарных науках. Были выделены грамматическая, психологическая и историческая интерпретации (Шлейермахер, Бекх, Дройзен), обсуждение сути и соотношения которых стало предметом как филологов, так и историков. Грамматическая интерпретация осуществлялась по отношению к каждому элементу языка, самому слову, его грамматическим и синтаксическим формам в условиях времени и обстоятельствах применения. Психологическая интерпретация должна была раскрывать представления, намерения, чувства сообщающего, вызываемые содержанием сообщаемого текста. Историческая интерпретация предполагала включение текста в реальные отношения и обстоятельства. Дройзен в «Историке» одним из первых рассматривает методологию построения понимания и интерпретации в качестве определяющих принципов истории как науки. Он различает четыре вида интерпретации: прагматическую, опирающуюся на «остатки действительных когда-то обстоятельств»; интерпретацию условий (пространства, времени и средств, материальных и моральных); психологическую интерпретацию, имеющую задачей раскрыть «волевой акт, который вызвал данный факт», и интерпретацию идей, «заполняющую те пробелы, которые оставляет психологическая интерпретация». По мнению Шпета, психологические моменты в рассуждениях Дройзена таковыми, по сути, не являются, поскольку историк сам подчеркивает, что человек как личность осуществляется только в общении и тем самым перестает быть психологическим субъектом, а становится объектом социальным и историческим. Понимающие интерпретации, направленные на него, перестают быть психологическими и становятся историческими, природа последних, однако, остается у Дройзена не раскрытой.
Существенное обогащение и развитие понятия интерпретации произошло в философском контексте, где ставились иные, чем в филологии и истории проблемы, а также выявлялись новые значения и смыслы интерпретации. Не принадлежа герменевтическому направлению, Ницше использовал понятие интерпретации для принципиально иного подхода к познанию мира, названному им «перспективизмом». Рассматривая познание как волю к власти, он исходит из того, что наши потребности применяют логику, истолковывают мир с помощью «схематизирования в целях взаимного понимания», и это позволяет сделать его доступным формулировке и вычислению. Такой подход объясняет нам, почему возможно множество интерпретаций. Всегда остается «зазор» между тем, что есть мир — бесконечно изменчивый и становящийся — и устойчивыми, «понятными» схемами и логикой. Всегда возможно предложить новые смыслы, «перспективы» и способы «разместить феномены по определенным категориям», т.е. не только тексты, но сама действительность открыта для бесконечных интерпретаций, а «разумное мышление есть интерпретирование по схеме, от которой мы не можем освободиться». Человек «полагает перспективу», т.е. конструирует из себя весь остальной мир, меряет его своей силой, осязает, формирует, оценивает, и ценность мира оказывается укорененной в нашей интерпретации. Соотношение интерпретации и ценностей рассматривал также М.Ведер, для которого толкование языкового «смысла» текста и толкование его в смысле «ценностного анализа» — логически различные акты. Вынесение «ценностного суждения» о конкретном объекте, в свою очередь, не может быть приравнено к логической операции подведения под родовое понятие. Оно лишь означает, что интерпретирующий занимает определенную конкретную позицию и осознает или доводит до сознания других неповторимость и индивидуальность данного текста. Для исторических текстов значимо различие ценностной и каузальной интерпретации, поскольку соотнесение с ценностью лишь ставит задачи каузальному исследованию, становится его предпосылкой, но не должно подменять само выявление исторических причин, каузально релевантных компонентов в целом. Как особая проблема рассматривается вопрос об интерпретации мировоззрения в социологии познания Мангейма, указавшего на трудности, возникающие в связи с необходимостью перевода нетеоретического опыта на язык теории, «размораживания аутентичного опыта в стынущем потоке рефлексии». Остается впечатление, что при такой интерпретации мировоззрения теоретические категории оказываются неадекватными, искажающими прямой аутентичный опыт, на который они налагаются.
Наиболее обстоятельно интерпретация разрабатывалась как базовое понятие герменевтики, начиная с правил интерпретации текстов, методологии наук о духе и завершая представлениями понимания и интерпретации как фундаментальных способов человеческого бытия. Дильтей, объединяя общие принципы герменевтики от Флация до Шлейермахера и разрабатывая методологию исторического познания и наук о культуре, показал, что связь переживания и понимания, лежащая в основе наук о духе, не может в полной мере обеспечить объективности, поэтому необходимо обратиться к искусственным и планомерным приемам. Именно такое планомерное понимание «длительно запечатленных жизнеобнаружений» он называл истолкованием или интерпретации. Понимание части исторического процесса возможно лишь благодаря ее отнесению к целому, а универсально-исторический обзор целого предполагает понимание частей. По Шпету, одному из первых осуществившему исторический очерк герменевтики, проблема понимания предстает как проблема рационализма, на основе которого должны быть показаны место, роль и значение всякой разумно-объективной интерпретации, и вопросы о видах интерпретации, в том числе исторической и психологической, лежат в этой проблеме. Хайдеггер дал блестящие образцы интерпретации филологических и философских текстов Анаксимандра, Декарта, Канта и мн. др., руководствуясь, в частности, известным еще Канту принципом «понимать автора лучше, чем он понимал себя сам». Вместе с тем он совершил «онтологический поворот», вывел герменевтическую интерпретацию за пределы анализа текстов в сферу «экзистенциальной предструктуры понимания»; различил первичное дорефлексивное понимание как сам способ бытия человека, тот горизонт предпонимания, от которого никогда нельзя освободиться, и вторичное понимание, возникающее на рефлексивном уровне как философская или филологическая интерпретация.
Вторичная интерпретация коренится в первичном предпонимании; всякое истолкование, способствующее пониманию, уже обладает пониманием истолковываемого. Отсюда особая значимость предзнания, предмнения для интерпретации, что в полной мере осознается в дальнейшем Гадамером, утверждавшим, что «законные предрассудки», отражающие Историческую Традицию, формируют исходную направленность нашего восприятия, включают в «свершение традиций», и поэтому являются необходимой предпосылкой и условиями понимания и интерпретации. В целом в герменевтике, поскольку она становится философской, расширяется «поле» интерпретации, которая не сводится теперь только к методу работы с текстами, но имеет дело с фундаментальными проблемами человеческого бытия-в-мире. Интерпретация элементов языка, слова также изменила свою природу, поскольку язык не рассматривается как продукт субъективной деятельности сознания, но, по Хайдеггеру, как «дом бытия», как то, к чему надо «прислушиваться», через него говорит само бытие…
Интерпретация предстает как радикальная стратегия сохранения старого ценного текста, стремления надстроить над буквальным текстом почтительный аллегорический. Современный стиль интерпретации — раскопать то, что «за» текстом, найти истинный подтекст. (Л.А.Микешина)». 

(Культурология. ХХ век. Энциклопедия. М.1996г.)
(Большой толковый словарь по культурологии. / Сост. Б.И.Кононенко 2003г.)

«Философия интерпретации самоопределяется как продолжение критической традиции, которая сложилась после Канта. Согласно ей, мир не дан нам непосредственно и исходным является понимание отношений человека к миру, к другим и к самому себе. Эти отношения являются отношениями интерпретации и выражаются процедурами схематизации, конструирования, формирования, проецирования, селектирования и т.п. активной познавательной деятельностью. Таким образом, «интерпретация» относится к основным философским понятиям.
Отношение интерпретации представляет собой основу, или вид контекстуальности и даже интерконтекстуальности. Это значит, что мир дан или, точнее, задан всегда в определенном контексте, в ситуации, во времени. Отсюда возможны разнообразные способы интерпретации одних и тех же «положений дел». Творческий интерпретативный процесс может быть охарактеризован как попытка феноменально различать, интентифицировать или ре-идентифицировать нечто как определенное нечто, приложить к нему некие предикаты, осуществить описание, сконструировать взаимосвязи, классифицировать различия и таким образом установить отношения с системой мнений, убеждений и знаний. Интерпретативная активность включена в эту игру самым непосредственным образом, ибо благодаря ей значение знаков устанавливается, исходя из более общей практической перспективы или более широкого мировоззренческого горизонта. Именно внутри его осуществляется различение части и целого, особенного и всеобщего, а также происходит включение знака в контекст времени, ситуации и целесообразности. Контекст представляет собой как бы задний план возможных миров интерпретации. Концепция действительности, согласно принципу лингвистической относительности, зависит от грамматических, семантических и иных правил той или иной используемой для описания мира языковой системы. Все, что нами в процессе интерпретации индивидуализируется или обобщается, описывается или объясняется, зависит от возможностей принятой системы языка. Поэтому границы интерпретации являются одновременно и границами нашего мира, и смысла.
Проблема интерпретации не исчерпывается уяснением герменевтического смысла и вообще истолкования. Г.Абель различает три ступени интерпретации: 1 — истолкование и прояснение в процессе формирования, объяснения и обоснования гипотез и теорий; 2 — выявление предварительных допущений (конвенции, культурно-исторические нормы и традиции), образующих базис общезначимых понятий интерпретации; 3 — использование логических понятий и категорий, а также принципов индивидуализации. Основу интерпретации составляет горизонт практического, опытного, проверенного и обоснованного знания. От употребления понятий «существование» и «объект» зависит различие существования от несуществования, физических объектов от других сущностей. Точно так же принципы индивидуализации действуют в ходе описания мира как существующего здесь и теперь. Поскольку каждый человек в процессе интерпретации категоризирует и индивидуализирует, постольку всякий определенный мир тем самым — интерпретированный мир. Это предполагает, что категориальные и индивидуальные средства описания мира могут использоваться по-разному. Такая возможность часто остается в тени и не осознается, поэтому мир, интерпретированный посредством обиходного языка, считается «естественным». Любая истолковывающая интерпретация отталкивается от общего понимания мира. В случае конфликта меняют не мировоззрение, а интерпретацию. Но если последняя варьируется, то меняется понимание мира, например, если принимается существование прежде не встречавшихся феноменов. Однако при этом еще не затрагиваются нормы естественного языка. Попытка изменять горизонт и практику интерпретации, переносит как бы в другой мир.
Выбор языка — это выбор интерпретации. Прежде, чем решить: «Х есть У» — истинное или ложное высказывание, мы должны понимать условия истинности выражения и установить его семантические признаки. Основная проблема истины состоит в том, как эксплицировать различие между практикой — тем, что называют зависимостью истины от норм, ценностей, перспективы, с одной стороны, и нередуцируемостью предиката «истинно» к какой-либо практике, значимым нормам и ценностям, с другой стороны. Естественно, тут речь идет не о формальной дефиниции истины, а о прояснении самого понятия истины. Например, высказывание «Земля плоская» считалось долгое время оправданным, хотя не было истинным. Но это не означает, что Земля изменила свою форму. Проблема в том, что оправдание оказывается временным, историческим, а истинность — это вневременное свойство высказывания. Внутренняя истинность суждения должна восприниматься в перспективе «как бы». Мы действуем так, как будто функции наших интерпретативных знаков являются прозрачными и понятными, как будто предпосылки интерпретации нами обозримы и контролируемы. Хотя ни одна из них практически невыполнима, однако расхождение между объективным ходом вещей и интерпретацией решается в определенном контексте и с учетом конкретных целей.
Язык и интерпретация. Понятие языка предполагает интерпретацию, которая регулирует и ограничивает условия применения знаков, контролирует их значение и устанавливает референцию. Вопрос о референции затрагивает отношения знаков, мышления и мира. Достигается единство между ними посредством ментальных процессов, происходящих в голове, или как то иначе? Отношения референции принципиально отличаются от причинности. Хотя говорят об обусловленности значения знаков объектами и событиями, протекающими в мире, но не в смысле причинной связи. Теория причинности не дает ответа на вопрос о том, как знаки обусловлены миром. Вопрос о причинности (почему?) отличается от вопроса об интерпретации (как?). Более того, все аспекты причинности (внешняя, внутренняя, приспособительная) сами зависят от той или иной интерпретации.
Объекты не возникают благодаря слову, однако зависят от интерпретации. Любой язык включает в себя правила и способы описания окружающего мира. Без интерпретации языка мы не знали бы, каковы значения, референты, условия осуществления и семантические признаки используемых высказываний. Референция и экстенсиональность даны вместе с соответствующей интерпретацией нашего языка. Конечно описание происходит всегда конкретно и стало быть эмпирически, но это не умаляет ценности интерпретации, которая раскрывает общие предпосылки — горизонт, необходимый для спецификации явлений. Можно спросить, откуда берется этот горизонт, но ответить на эго можно только исходя из позиции внутреннего участника коммуникативного процесса. Отношение к употреблению языковых выражений определяется тремя моментами:
Если знаки и практика функционируют беспроблемно, их действительность не вызывает сомнения. Вопрос о реальности возникает в том случае, если это беспроблемное функционирование знаков на практике нарушается, и мы спрашиваем об отношении знаков к действительности.
Значение и референция естественных знаков определяются не аналитически (как в формализованных языках), а благодаря практическому обращению с конкретными предметами.
В действительном языке и в мышлении есть прагматически обусловленный момент: когда мы уверены, что наши выражения соответствуют действительным положениям дел, мы уверены, что «это так». Это и есть точка перехода от интенсионала к экстенсионалу. Благодаря этому происходит уточнение референции. Как пример может быть использована дискуссия относительно флогистона — кислорода.
Кроме отношения к миру, практика интерпретации опирается на социальную обусловленность референции; речь идет о социальной практике и признании других. В свете сказанного не выглядит неожиданным предложение Патнэма и Крипке истолковывать причинные отношения как отношения интерпретации. Решающим при этом является стремление к порядку, на основе которого вводимая референция расценивается как идентичная. Причина возникает вместе с интенцией упорядочивания мира, которое необходимо для интерпретации. Последняя выступает, как у Канта, в роли организующей способности суждения. Прежде чем устанавливать причинные отношения, должен быть решен вопрос о референции, и, таким образом, причинные цепи оказываются интерпретативными цепями
Понимание и интерпретация. Вопрос о понимании знаков и языка обсуждается в рамках интерпретации. Знаки другого, особенно представителя другой культуры, должны восприниматься на основе определенных предпосылок: Во-первых, они должны восприниматься именно как сообщения, а не просто шум; во-вторых, собственные стандарты логики и истины не должны проецироваться на выражения чужого; в-третьих, необходимо зафиксировать порядок речи и логическую форму предложений другого; в-четвертых, отдельные знаки должны восприниматься с учетом своеобразия способа их употребления в чужой культуре; в-пятых, необходимо идентифицировать семантические признаки (значение, референция) выражений чужого; в-шестых, должны быть установлены пропозиции, которые чужой придает своим выражениям.
Реконструкция понимания как интерпретации действий и фактов включает следующие моменты: а) в интерпретации понимания имеют место не только когнитивные, но и иные — эстетические и этические компоненты; б) понимание не тождественно «вчувствованию», а интерпретация не сводится к компьютерному аналогу интенциональных состояний; в) не существует общего закона или алгоритма понимания, которое всегда является индивидуальным искусством, которому нельзя научиться чисто теоретически; г) удачное понимание — это не совпадение собственной интерпретации с внутренним состоянием другого, а соответствие ее сети интерпретаций другого, которая в данное время считается другим субъектом нормальной; д) нельзя сводить выражения другого к собственному интерпретативному горизонту; е) понимание связывает нас не дефинитивно, законосообразно, как элементы множества, но всегда прагматически; ж) мы сами должны не ждать, а заботиться о понимании и предлагать его другому; з) понимание не является однотипным и существует большая разница между пониманием научной гипотезы и религиозной веры.
Философская проблема не в том, чтобы различать понимание от непонимания, а в том, чтобы понять то, что мы понимаем. Обычно мы понимаем непосредственно, и это является предпосылкой всего остального, но не всегда можем дать отчет в том, как мы это понимаем. При этом теоретическое объяснение не выходит за рамки языка. Удавшееся понимание всегда остается в сфере отношений знаков. Понимание в широком смысле можно рассматривать как процесс, который не выходит за пределы сети условий возможности интерпретации. Главной нитью его является «понимание понимания» не в духе мета-понимания, а в том, что «внутреннее понимание» переходит в процесс интерпретации. Непосредственное понимание — пограничный случай интерпретативного понимания, как понимания знаков без объяснения. Оно имеет место, например, при понимании выражения чужого лица. Неверно сказать, что воспринимают сначала лицо, потом его выражение. Наоборот, оно воспринимается сразу как веселое или грустное. Введение различий благодаря интерпретации представляет собой переформулирование значения того, что понимается в знаках. Поскольку другой должен акцептироваться не только на основе нашей собственной оптики и понятийного аппарата, постольку мы должны добиваться резонанса интерпретаций.
Интерпретация без двойника. Процедура интерпретации самым тесным образом связана со всеми языковыми процессами, и прежде всего с такими, как объяснение и понимание, перевод и истолкование, обоснование и проверка, коммуникация и аргументация. Вместе с тем она имеет, пожалуй, такое же универсальное значение, какое стало приобретать понимание благодаря популярности герменевтики. Во многом это связано с изменением общих представлений о языке. Наследством метафизики остается определение его как понятийной структуры, которая «размыта» в естественном словоупотреблении и адекватно выражена в системе философских категорий. Такое понимание языка акцентирует внимание на процедурах обоснования фундаментальных понятий и объяснения на их основе остальных, в основном, естественнонаучных терминов. В европейском мышлении выделяется язык как понятийная система и нечто находящееся вне его — мир предметов, идей или субъективных переживаний. Значение — центральное понятие философии языка — взаимосвязано с этим разделением слов и объектов и выражает основное отношение репрезентации мира в понятиях. Таким образом, классическая философия языка несет следы платоновского удвоения мира и каждое слово как бы имеет свою тень, которая сопутствует ему как предметное или идеальное значение. Собственно, основные дискуссии вокруг проблемы значения ведутся относительно того, к какому миру — идей, субъективных представлений или вещей — «прикреплены» наши высказывания. При этом не подвергается сомнению допущение о том, что язык как знаковая система должен «зацепляться» за нечто до- или внеязыковое. Собственно, в рамках этих основных, редко обсуждаемых, чаще всего неявных допущений и развивалась концепция интерпретации, что делало ее «членом семьи» других понятий философии языка и, прежде всего таких, как понимание и объяснение.
Язык не является созданной идеальным мыслителем автономной системой, жестко скрепленной со структурой мира. Он сформировался в процессе развития культуры и несет в себе все особенности исторически действующих людей. Имея в виду опыт культуро-антропологических исследований, Витгенштейн определял язык как «форму жизни». На этой основе он развил альтернативу классической концепции значения, опиравшейся на представление об истине как соответствии высказываний «сути дела». Она характеризуется прагматическим пониманием значения как способа употребления разнообразных правил, организующих ту или иную человеческую жизнедеятельность. Витгенштейн удачно использовал метафору игры, в которой правила не обсуждаются и не обосновываются, а получают более или менее удачное применение. Язык как «форма жизни» — это специфический знаковый процесс, где знаки не репрезентируют какую-то до- или внеязыковую реальность. Они являются референтами самих знаков. При этом жизнь перестает пониматься как некий «почвенный», фундаментальный способ освоения мира, ибо представляет собой игру знаков.
На место материальности вещей и идеальности ценностей пришла новая семиотика мира. Промышленность и рынок, искусство и наука — буквально все сферы производства — нынче создают исключительно символические ценности, а точнее, знаки. Поначалу это казалось важным, ибо в единстве материального и символического открывалась интересная возможность. Вещь создается не только руками, но и воображением, причем воображением как творца, так и последующего владельца вещи, который, купив ее, не просто пользуется ею, но думает, что обладает при этом еще и некой символической значимостью. Однако сегодня затраты на производство символического капитала, к тому же все более спекулятивного, оторванного от реального назначения вещей, стали явно превышать труд, направленный на действительное преобразование мира, человека, общества. Раньше символическое будило воображение и стимулировало изменение внешнего. Сегодня создается нечто утопическое, которое без особых усилий, благодаря овладению современными масс медиа и рекламой образами, формами, цветами, воплощается на экране и создает иллюзию реальности. Процесс симуляции зашел так далеко, что утратилось само различие фантазии и реальности. Реклама — это настоящая действительность, даже если ты никогда не сможешь реально купить то, что рекламируется: если на рекламных щитах вещи выглядят более совершенными, чем на самом деле, то зачем же тратить усилия на их производство и приобретение, использование и обслуживание?
Вместе с тем поиски «настоящей реальности», которая считается последним предметом не только познания, но и искусства, в традиционной культуре переживания, состоящей в наполнении знаков кровью и плотью человеческих чувств, предполагают разделение бытия на подлинное и неподлинное, и это вызывает целый ряд не только теоретико-познавательных трудностей, но и отрицательных последствий социокультурного характера, которые испытывает на себе каждый человек. Таким образом, поворот от философии языка к философии знака имеет важные эмансипирующие последствия, и новая парадигма интерпретации, исключающая поиски двойников и теней знаков, ограничивающаяся игрой и взаимосвязями одних знаков с другими, является ответом на вызов современной культуры.
Интерпретация и перевод. Важные аспекты интерпретации раскрываются в ходе решения проблем перевода текстов на чужой язык. В этой связи заслуживает внимания тезис Куайна о невозможности перевода. Он приводит пример изучения чужого языка европейским антропологом, который, указывая на предметы, спрашивает аборигенов, как они называются на их языке. Таким образом, ему удается составить словарь, необходимый для понимания чужого языка. Однако, замечает Куайн, радикальный перевод невозможен. Тезис Куайна вызвал широкие дискуссии в аналитической философии и привел к интересным результатам, в частности, к тезису Д.Девидсона о невозможности радикальной интерпретации. Убежденность в неосуществимости абсолютного перевода складывается как результат осознания не столько синтаксических, сколько семантических трудностей. Именно неопределенность естественных, а не искусственных языков вызывает проблемы, связанные с тем, что в обыденном общении знаки функционируют в расплывчатой ауре контекстов, и это не препятствует, а, наоборот, обеспечивает коммуникацию. Данное обстоятельство служит пониманию того, что тезис о неопределенности перевода не следует опровергать или как-то дезавуировать. Нужно отказаться от редукционистского понимания перевода. Более того, наличие неопределенности как раз способствует тому, чтобы использовать на практике такую теорию интерпретации, в которой перевод рассматривается как творческая деятельность, связанная с конструированием новых возможностей и перспектив понимания. Понимание знаков другого — исключительно сложный феномен. В обыденном общении знаки и жесты другого, как правило, непроблематичны, однако, в случае столкновения с чуждым, будь то диалог с представителем другой культуры или с искусственным интеллектом, возникает необходимость выявления условий возможности радикального понимания и интерпретации. Понимание употребления знаков представляет собой переплетение способностей восприятия и интерпретации. Прежде чем понять выражения другого, мы их подвергаем интерпретации. Кроме того, в практике интерпретации осуществляется идентификация семантических признаков, и прежде всего — истинности выражений другого.
Интерпретация является также условием того, что называют мировоззрением. Наша картина мира определяется «логическим синтаксисом» базисной языковой системы. Горизонт интерпретации, которая выступает как совокупность творчески-конструктивных схем, служит для производства того, что мы называем картиной мира. Для определения интерпретации недостаточно только формальных или герменевтических методов. Логическая реконструкция — идентификация «нечто как нечто», т.е. сведение неизвестного к известному и интерпретация чего-то (например, понимание текста) являются ступенями процесса интерпретации.
Далеко не все выражения другого могут непосредственно проверяться наблюдением и опытом. Но даже если другой указывает на предмет, который мы называем по-своему, это еще не открывает возможность точного перевода. Для этого необходимо знать предпосылки, на основе которых другой селектирует и описывает мир. Речь идет о выдвижении аналитических гипотез, которые и выступают в качестве предпосылок интерпретации и перевода. С их помощью мы различаем связи между предложениями, которые переводимы или не переводимы. Эти гипотезы нельзя вывести ни из фактов, ни из идей — они являются продуктами творческой интерпретации. Прежде всего, необходимо реконструировать синтаксис чужого языка и найти ему функциональные эквиваленты. Но это еще не устранит семантической неопределенности терминов. В любом случае придется заняться моделированием различных «языковых игр», наиболее приемлемой среди которых окажется та, в которой все наблюдаемые факты и действия получат наиболее исчерпывающую интерпретацию. Но это не означает, что интерпретативные гипотезы перевода могут быть верифицированы или фальсифицированы. Решающим является признание онтологической относительности, которая исключает наличие общих понятий «мира», «истины» или «ценностей». Такие гипотезы являются базисными конструктами и не могут быть проверены обычным путем. Таким образом, интерпретативные гипотезы не только не зависят, а сами определяют способы проверки. Поэтому они не могут расцениваться как истинные или ложные. Как говорил Л.Витгенштейн, они остаются недоказанными и в то же время достоверными. Поэтому вопрос о приемлемости интерпретативных гипотез решается с точки зрения тех или иных практических потребностей. Смотря по тому, какие задачи считаются главными, перевод состредоточивается на том или ином аспекте сообщения. Неопределенность затрагивает не только значение, но и референцию. Но именно это обстоятельство делает возможным диалог, без которого коммуникация сводилась бы к получению и передаче информации. Точно также неопределенность необходима и для реализации позиции говорящего, который стремится выразить свой взгляд на вещи.
Куайн указал на три причины невозможности точного перевода: во-первых, неопределенность понятия истинности (разные теории истины предполагают разные подходы к переводу); во-вторых, неопределенность логической формы предложений (даже внутри соизмеримых теорий функционируют весьма разные сингулярные термины, кванторы и предикаты); в-третьих, неопределенность референции (разные теории включают в себя одинаковые слова и предложения, которые относятся к разным референтам).
Дэвидсон указал на различные попытки свести к минимуму отрицательные следствия выводов Куайна. Неопределенность истины нейтрализуется принципом снисходительности или терпимости. Неопределенность логической формы контролируется семантической теорией истины Тарского. Неопределенность референции смягчается осторожностью относительно переноса онтологии. Однако все эти меры не снимают тезиса о невозможности радикальной интерпретации. Перевод представляет собой переплетение различных актов интерпретации: знаки понимаются в контексте места и времени, речь организуется логико-синтаксическими формами; должны быть идентифицированы различные семантические признаки знаков, должны быть учтены мнения других людей и т.п. В случае удачного понимания, эти предпосылки даже не осознаются, ибо функционируют как «формы жизни». Наоборот, в случае столкновения с чужим языком, они выступают препятствиями понимания. Эти предпосылки имеют специфическую природу, ибо складываются на почве той или иной культуры. Различие между ними нельзя преодолеть на основе универсальной истины. Даже добрая воля к пониманию другого как своего, как равного себе может оказать плохую услугу. Другой — это другой, и следует уважать его инаковость.
Понимание не должно сводиться к освоению его как своего. Наиболее этичным является опыт признания другого, в основе которого лежит не столько любовь, сколько терпимость. Выход заключается в переходе к респонзивной этике, когда сторонники высказывают свои претензии и не только отстаивают свои мнения, но и принимают во внимание чужие. Моралист, опирающийся на христианские заповеди, при столкновении с гедонистом должен доказать ему, что следует быть морально сдержанным именно для того, чтобы эффективно и без плохих последствий получать максимально возможное удовольствие. Но точно также он должен признать и то, что каждый человек имеет право на удовольствие. Следует научиться терпеливо и вежливо переносить другого в его чуждости. Это необходимо и для реализации собственного я, которое может развиваться в диалоге с другим. Поэтому важнейшей задачей теории интерпретации является разработка различных нюансов общего принципа терпимости в практике перевода».

(Марков Б.В. Знаки, язык, интерпретация. 2004г.)

* * *