Статья 3.11.6. Язык тантрических текстов. (ч.1).

продолжение

«Налимов В.В. Этюды по кибернетике. III. Вероятностная структура языка. «Если арифметика непротиворечива, то она неполна» — это утверждение следует из замечательной теоремы Геделя о неполноте (1931г.). Так неожиданно закончился длившийся около 300 лет период почти безграничной веры европейской науки в силу логического мышления. Может быть, в гносеологии за всю историю ее существования не было доказано более сильного утверждения. Из теоремы Геделя следует, что мышление человека богаче его аксиоматически-дедуктивной формы. Всякая строго формально построенная логическая система будет содержать истины, которые в этой системе нельзя доказать; непротиворечивость этой системы нельзя доказать средствами, выразимыми в этой логике…
Итак, мы утверждаем, что в обыденном языке лингвистическая семантика несводима к логической семантике, отсюда все трудности, связанные с машинным переводом текста и с созданием программ для диалога между человеком и вычислительной машиной.
Структура тех знаковых систем, которые мы называем языками, определяется прежде всего соотношением формально-логических и вероятностных составляющих. В известных нам языковых системах это соотношение меняется в широких пределах, образующих своеобразную шкалу. На одном конце этой шкалы находятся строго формализованные языки — языки формализованных исчислений, языки программирования, на другом конце — языки с чисто вероятностной структурой — скажем, язык абстрактной живописи. Наш обыденный язык — язык повседневной речи на этой шкале занимает какое-то промежуточное место. Появление абстрактной живописи — языка с чисто вероятностной структурой, несомненно, как-то связано с многообразием тех новых представлений, которые в конце концов породили и концепцию кибернетики — мировоззрение с ярко выраженной вероятностной направленностью.
Посмотрим теперь, какое место в шкале языковых структур занимает язык индийской философии. Если у истоков европейской науки находится работа Аристотеля по обоснованию формальной логики, то и в Индии вопросами логики стали интересоваться с глубокой древности. Некоторые высказывания о силлогизмах приписываются самому Будде. Но общий подход к задачам логики в Буддизме был существенно отличным от аристотелевского формализма. У них, прежде всего, не было типичного для европейского мышления разграничения между логикой, психологией восприятия и философией. Далее, их логика допускала то, что мы сейчас называем правдоподобными рассуждениями, например умозаключения, основанные на аналогии.
Но мы не будем здесь останавливаться на анализе индийской логики. Нам представляется более интересной другая задача — непосредственный логико-лингвистический анализ древнеиндийских текстов, аналогично тому как, изучая структуру суждений в современной науке, мы обращались непосредственно к анализу научных текстов.
Ограничимся изложением лишь того общего впечатления, которое остается от знакомства с этими текстами. Суммируя эти впечатления, мы прежде всего хотим отметить резко выраженный полиморфизм языка древнеиндийских текстов. Слово в индийских текстах всегда чрезвычайно многогранно по вкладываемому в него смысловому содержанию. На это обстоятельство обращали внимание все исследователи древнеиндийской мысли. Вот несколько примеров, иллюстрирующих это утверждение.
Г.0льденберг: «Одно и то же выражение часто употребляется в различных смыслах, или одна и та же мысль встречается в различных рядах понятий».
Т.Рис-Дэвис: «Попытки к переводу столь содержательных выражений (речь идет о термине «нирвана». прим. авт.) всегда представляют опасность, так как новое слово — как часть нового языка, являющегося результатом иного образа мыслей, выражая ту же самую мысль или почти ту же самую мысль, обыкновенно вместе с тем вызывает и совершенно различные представления».
Е.Вильман-Грабовска: «Для удобства языка не всегда нужно, чтобы слова обладали точным смыслом. Неясность также может быть полезной. Она подобна наполовину пустой форме: каждый может заполнить ее по своему вкусу. Но главное содержание в большей или меньшей степени всегда там, его аромат передается в смешении. Аромат слова «дхарма» — это понятие долга, предписанного религией или природой, что одно и то же; устойчивость понимания здесь ничем не определяется, будучи в своей основе порожденной человеком. Вне этого главного значения слову «дхарма» придаются по мере надобности другие более или менее специальные значения.
Смысловое впечатление позволяет то сужать, то расширять содержание слова; термин гибок и благодаря способности к сочетанию подчиняется противоположным элементам: конкретному и абстрактному. Проверка того, какому из этих значений он соответствует, т.е. проверка того, что прежде всего представляет этот термин, занимает не меньше шести страниц Петербургского Словаря и показывает, как различные смыслы — религиозный, моральный и юридический — стали характеризовать этот термин; это значит, что вся юридическая, социальная, политическая и дидактическая литература имеет одно слово «дхарма-шастра». В слове «дхарма» проявляется Традиция Индии, освещающая ее идеал будущего и объясняющая настоящее индийского общества. Часто ничего не остается, кроме тонкой перегородки, разделяющей слова «дхарма» и «карма»».
В.Н.Топоров: «В Индии хорошо понимали знаковую природу слова, осознавали огромные потенциальные возможности формально одного и того же слова для выражения самых различных понятий; знали, что значение слова в большой степени определяется целой системой, в состав которой входит данное слово».
Полиморфизм нашел свое проявление во всех знаковых системах древней Индии, в том числе в буддийском изобразительном искусстве, в буддийской иконографии и т.п. Вот как об этом говорит В.Н.Топоров: «Характерная для древнеиндийской культуры высокая степень знаковости ее проявлений, доходящая иногда до того, что визуальное или иное непосредственное подобие легко уступает место опосредствованным (в частности, символическим) ассоциациям, в сочетании с тем, что этой культуре присуще стремление к связи одного и того же плана выражения с несколькими разными планами содержания, делает особенно целесообразным семиотический анализ произведений буддийского искусства».
В текстах европейской науки мы также сталкиваемся со смысловой многозначностью слов. Например, со словом «модель» связано 30 различных смысловых значений, некоторые из них не синонимичны или даже антисинонимичны; со словом «статистика» связано более чем 200 различных значений. Но вот что важно здесь отметить: полиморфизм в публикациях европейской науки все же остается скрытым, он выявляется только после специальных исследований. Следуя традиционной внушаемой со школьных лет безусловной вере в детерминизм, в этих публикациях полиморфизм языка только некоторым неявным и не бросающимся в глаза образом нарушает логическую структуру суждений и вводит в них те противоречия, без которых система оказывается неполной, как теперь уже следует из теоремы Геделя.
В отличие от этого в древнеиндийских текстах открыто признается и, более того, даже подчеркивается невозможность однозначного и непротиворечивого определения понятий. Ниже приводится несколько примеров, показывающих, как открыто вводится противоречивость при определении смысла слов. Тот факт, что приведенные примеры относятся к Абсолюту, не искажает наш тезис: все высказывания, о чем бы они ни были, задаются системой мышления, находящей свое выражение в языке. Бог, Абсолютная идея и т.п. нигде, кроме Индии, не определялись через противоречия.
«Шветашватара-Упанишада»: «Меньше малого, больше большого скрыт Атман…». «Иша-Упанишада»: «Оно движется — оно не движется, оно далеко — оно же и близко,
Оно внутри всего — оно же вне всего». «Чхандогья-Упанишада»: «Вот мой Атман в сердце, меньший, чем зерно риса, чем зерно ячменя, чем горчичное семя, чем просяное зерно, чем ядро просяного зерна; вот мой Атман в сердце, больший, чем земля, больший, чем воздушное пространство, больший, чем небо, больший, чем эти миры».
Ставится грандиозная задача: если не описать, то хотя бы дать какое-то представление о непознаваемом. Здесь признается недостаточность словесной знаковой системы и, как в современной абстрактной живописи, вводятся пустые или почти пустые знаки, т.е. знаки, которым не приписывается какого-либо поддающегося четкому определению смысла.
По терминологии Вильман-Грабовска, это полупустые формы. Следуя требованиям ясности и четкости — традиции, столь характерной для индийской дидактики, просто указывается, что слово, употребленное в тексте, — это и не то, и не то. «Брихадараньяка-Упанишада»: «И вот наставление — оно таково «не это, не это», ибо не существует другого обозначения, кроме «не это, не это». Он, этот Атман (определяется так»: «не это, не это». Он непостижим, ибо не постигается, неразрушим, ибо не разрушается, неприкрепляем, ибо не прикрепляется, не связан, не колеблется, не терпит зла…».
Такое своеобразное отношение к слову привело к тому, что древнеиндийская философия, с позиций европейского читателя, по своей форме скорее напоминает искусство, иногда даже абстрактное искусство, построенное так, что «приемник» может воспринять и совсем не то, что там было заложено «передатчиком».
Во всяком случае, убедительность высказываний задается не изяществом их логической структуры, а своеобразием и подчас парадоксальностью суждений и необычностью сопоставлений, внутренней красотой словесных построений и их чеканным ритмом, иногда с внутренним рефреном. Убеждает не логика, а скорее магия слов.
И все же чарующие фрагменты текстов — не просто мифологическая поэзия. Это элементы философии, создающие определенное мировоззрение. Может быть, европейская система мышления оказалась наиболее несостоятельной именно в построении больших философских систем, когда делались попытки все множество знаний, накопленных локально, обобщить в рамках какого-то одного грандиозного логического построения. И вот что особенно интересно: европейская философия оказалась уязвимой прежде всего с позиций аналитической лингвистики.
В последнее время очень большое внимание уделяется изучению языка с очень широких, если хотите, методологических, позиций. Это легко объяснить: изучение языка позволяет перевести гносеологию и, может быть, шире — изучение мышления из ряда спекулятивных построений в разряд естественно-научных дисциплин. В этом случае появляется объект исследования — язык, открываются возможности наблюдений, эксперимента и проверки гипотез. При этом, правда, глубина постановки задач уменьшается.
С позиций лингвистики, философию оказалось возможным рассматривать как патологию языка, утверждая, что ее проблемы возникают из неправильного употребления слов, приписывания им некоторого безусловного и строго определенного смысла. Источники этой традиции употребления слов опять-таки идут еще из Древней Греции, где широко было распространено учение о том, что термины являются именами вещей. Эта концепция особенно четко воплотилась в учении о Логосе. В действительности в различных местах даже одного и того же текста слова понимаются различно, не говоря уже о различном его понимании разными философами.
И если, по мнению английской философской школы, прошлая философия была злоупотреблением языком, то новая должна заниматься устранением этого злоупотребления; профилактика и лечение языковых заблуждений — вот задача истинной философии. Сейчас нередко утверждают, что и философия науки должна сводиться к изучению структуры ее суждений и, следовательно, в первую очередь — к изучению языка». 

(Налимов В.В., Дрогалина Ж.А. Реальность нереального.
Вероятностная модель бессознательного. М. Мир Идей. 1995г.)

 

2.2. ЯЗЫК И СОЗНАНИЕ

«Как отмечает Т.Манро, «в средневековой Индии доминантная структура ценностей была иерархичной. Индийские авторы рассматривают жизнь как ряд уровней, начиная от грубо-животной чувственности и заканчивая просветлением, освобождением, союзом с Абсолютом». В соответствии с этой ценностной иерархией возникает многозначность, использование одновременно разных языков, обладающих разной семантикой на разных уровнях восприятия и означивания. Это характерно не только для литературы Бхакти, но и для других текстов индийской культуры, меняющих свое значение в зависимости от того социокультурного пространства, в котором они употребляются, в частности, для эпических поэм (Подробнее это положение проанализировано автором в работе: Шапинская Е.Н. Культура Индии. М. 1995г.)». 

(Шапинская Е.Н. Эстетика красоты и любви в культуре Индии.
// Любимова Т.Б. Ориентиры. Сборник. 2001г.)

«Сознательные существа, разработавшие некоторые языки, такие, например, как Санскрит, разработали также и звуки этих языков, соотнеся их с различными состояниями сознания (в отличие от английского языка). Таким образом, мантра на Санскрите, если ее делать продолжительное время, приведет вас в определенное состояние сознания. Если нужно подчеркнуть мантрическую природу букв санскритского алфавита (который, согласно Индийской Традиции, имеет божественное происхождение и на котором основана также священная тибетская письменность), то на них надписывается анусвара, что видно, например, на рисунках, изображающих психические центры, или чакры, в человеческом теле, где каждый центр характеризуется определенными пра-слогами. Они расположены подобно лепесткам вокруг сердцевины цветка лотоса, в центре которого проявляется главный пра-слог, соответствующий определенному элементу или состоянию их совокупности и его символическому цвету». 

(Рам Дасс. Это только танец. Лекции, прочитанные для врачей в Канзасе в 1970г.)

«Язык остается исключительно как способ описания нашего понимания. Язык является материалом, на котором можно интерпретировать сознание, средством для интерпретации сознания, средством для какого-то конструирования структур сознания.
Можно предположить, что язык содержит в себе определенные ресурсы самореализации, которые, вообще говоря, могут остаться нереализованными, но осознание такого рода факта требует некоторого первичного понимания заданности самого его существования.
Сознание невозможно понять посредством лингвистического исследования текста. Исследование текста, даже самое глубинное, даст нам не более чем «проглядывание» сознания; текст может быть создан без сознания, в порядке объективного знания или спонтанно. Сознание появляется в тексте не в силу каких-то закономерностей языка, то есть изнутри текста, но исключительно в силу какой-то закономерности самого сознания».

(Мамардашвили М.К., Пятигорский А.М. Символ и сознание.
Метафизические рассуждения о сознании, символе и языке. М. 1997г.)

«Глава 5. Качества. Сознание. Проникнем в это Слово, в глубину его. Как много несет смысл потаенный Слова, столь простого и до того привычного своей обыденною формой. Увы, мы забываем назначение и тайный Смысл его содержания. Употребляем это Слово, но то, что в нем сокрыто, забыли помнить и осознавать; забыли следовать мудрости наших предков, давших это Слово, в нем заключивших свое Учение о Мудром Сердце и о умении нести Добро. Почтим коленопреклонением наших предков, сказавших нам: Со-Знание. Послушаем Учителей, благословившись этим Словом. Задержим дыхание, чтобы ясно внять напряженному призыву, вибрирующему в Слове; да прозвучит святой молитвой, идущей через сердце, далекий голос предков, столь любящих нас Высокою Любовью, влекущей к Высотам Совершенствования, и столь близких нам через их заботу.
Чтобы сохранить Знание, они изложили его в форме сказок, легенд и мифов. Эта форма изложения наиболее стойка к воздействию превратностей времени. Но не все можно поведать в сказках и легендах. Конкретное действие, изменение которого не желательно, требует к себе точного изложения. Древнеиндийские риши одно из таких действий поместили в Санскритский Алфавит. Всего пятьдесят огненных символов. После произнесения пятидесятого Спираль Познания вновь начнет свое вращение вверх с первого символа». 

(Шюгждинис-Козлов В.М. Книга Ворона. 4-я часть. Познание Ворона. 2008г.)

«Изучая проблему сознания, мы не можем обойти ее психо-лингвистический аспект. Как соотносятся между собой объекты, представления сознания о них, т.е. понятия, и слова?
Комментируя весьма лаконичное высказывание Патанджали («Из-за ложного отождествления слова, объекта и значения [происходит] их смешение», Вьяса утверждает различие между словами, объектами и понятиями. В этом вопросе точка зрения Санкхья-Йоги соответствует общей позиции современной лингвистической науки, которая оформилась в XIX-XX вв. (В.Гумбольдт, Ф. де Соссюр, Г.Фреге и др.).
Слово Вьяса понимает как знак единичного ментального акта, который производится единичным усилием органов речи и является целостной последовательностью артикулируемых звуков. В результате условного соглашения слова соотносятся со своими объектами. В целом, это результат развития человеческой культуры. Хотя, Вьяса заявляет, что язык как таковой не имеет начала во времени. Существование и изменение реальных объектов не сопровождается ни сознанием (понятиями), ни словами. Так же слово и значение в реальной действительности не соотносятся друг с другом. Их соотношение устанавливает человеческое сознание. Таким образом, мир объектов представляет собой одну реальность (объектную), мир сознания — другую (понятийную), а мир слов — третью (вербальную)». 

(Аблеев С.Р. Сознание в системе классической Йоги:
некотрые философские и психологические аспекты.
Научно-философский журнал благотворительного
фонда «Делфис». № 2 2003г.)

«Семантический план языка представляет собой континуум, в котором выделяются в силу объективной отдельности предметов семантические признаки разного уровня абстракции. Некоторые из этих признаков являются категориальными. Категориальный признак как предмет изучения требует предварительного определения того, что есть признак и что есть категория.
Признак — это показатель, примета, знак. Назначение знака — передавать информацию, знак обусловлен коммуникативной потребностью человека, и поэтому главное в знаке — его целевая природа. Коммуникативная потребность приводит к использованию чего-либо в качестве знака (барабанный бой — тревога, поклон — уважение). Следовательно, знак по своему назначению заместителен, т.е. противопоставлен наличному — и шире — означаемому явлению. Важнейшими отношениями знака являются отношения цели и замещения: знак используется для чего-то и вместо чего-то.
В языке условно разграничивается план содержания и план выражения, и, следовательно, выделяются единицы этих планов. Содержательный план языка представляет собой систему семантических признаков, формальный план языка сводится к системам фонетических и формально-грамматических признаков. Содержание и форма знака пребывают в состоянии подвижного равновесия и характеризуются, как доказал С.О.Карцевский, стремлением к нарушению такого равновесия: потребности общения заставляют нас искать новые способы обозначения для прежнего содержания, и те же потребности толкают говорящих к переосмыслению формы, ее наполнению новым содержанием.
Семантический признак представляет собой компонент семантической системы. Его содержание — указание на замещаемую действительность, его выражение — передаваемый смысл, который никогда не передается исчерпывающе, так как общение необходимо строится на домысливании. В условиях нормального общения семантические признаки выступают в качестве вех взаимопонимания.
В семантическом признаке выделяются его стабильная и вариативная части, иначе говоря, малое и большое содержание. Благодаря малому содержанию семантических признаков мы можем понимать друг друга в целом, основываясь на социально-закрепленных значениях слов. Большое содержание семантического признака включает ассоциативные связи и обеспечивает необходимую вариативность и более тонкую настройку общения. Малое содержание семантических признаков характеризуется тенденцией однозначных соответствий, большое содержание имеет вероятностную природу (интенсионал и импликационал, по М.В.Никитину). Большое и малое содержание признака вытекают из прототипной природы значения. Имеется в виду то обстоятельство, что в памяти людей хранятся не дифференциальные признаки предметов и явлений, а некие целостные образы, прототипы, гештальты, с которыми сопоставляются предметы. Например, типичная птица (малиновка, воробей), менее типичная птица (сова, попугай), нетипичная птица (пингвин, страус). Сказанное относится не только к обозначению предметов, но и к обозначению событий, процессов, качеств и моделируется в теории фреймов. Искажение предметных прототипов есть абсурд (например, птица, у которой четыре ноги), искажение более сложных прототипов представляет собой ломку социальных ценностей (например, смех во время похорон). Целостные образы в памяти поддаются научному (и обыденному или наивному) анализу, в результате чего выделяются различные сопоставимые характеристики этих образов или семантические признаки.
Природа ментального лексикона, членения, хранения и переработки значения в человеческом мозгу остается неясной. Отмечено, что в ментальном лексиконе, по-видимому, нет четких значений, хранение информации организовано по принципу прототипов, а прототипы сопоставляются по некоторым правилам предпочтений; в механизме порождения речи нет точных аналогов слова, нет подобия нормативной грамматической системы; слово — окончательный продукт порождения, в механизме же порождения наличествуют иные функциональные единицы; информация в мозгу, вероятно, хранится и считывается голографически, т.е. организована по принципу голограммы (характеризуется многомерностью, выводимостью целого из части и возможностью совместимости и выделимости информации). Отождествление ментального лексикона и словаря (идеографического) представляет собой некоторое упрощение действительности. Вместе с тем и полный разрыв этих двух сущностей в научной теории, на наш взгляд, также мало продуктивен; задача состоит в поисках взаимосвязей и опосредующих образований между ментальным лексиконом человека и словарем, существующим независимо от конкретного носителя языка (Словарем как универсальной таксономией семантики, по Ю.С.Степанову). В этом смысле семантические признаки как статические и динамические образования представляются продуктивной научной абстракцией, с помощью которой можно выявить природу значения и означивания.
В исследовании общих проблем значения противопоставляются три направления: 1) изучение информации (проблемы референции и условий истинности), 2) изучение представления информации (семантические операции, когнитивные процессы), 3) изучение переработки информации (понимание текста, хранение и представление знаний и т.д.). Семантические признаки имеют и референтное, и операциональное, и интерпретативное измерение. Эти три вида измерений вытекают из триединой сущности знака — из семантики, синтактики и прагматики знака. Прототипная модель значения в некоторых работах сталкивается с компонентной моделью представления значения.
Семантические признаки существуют в памяти носителей языка и реализуются в речевой деятельности, закрепляясь в устных и письменных текстах. Сосредоточив наше внимание на письменном тексте как месте проявления семантических признаков, мы условно разграничиваем два типа такого проявления: дефинитивный и недефинитивный тексты. В первом случае речь идет о словарном толковании семантического признака, а словари, как известно, выделяют ядерную часть значений, т.е. определяют малое содержание (ближайшее значение слова по А.А.Потебне). Ассоциативный тезаурус нами не рассматривается. Во втором случае мы говорим о текстовом наведении определенного смысла на слово или словосочетание, которым не присущ такой смысл по словарным определениям. В дефинитивном тексте реализуется узуальный смысл, в недефинитивном тексте — окказиональный смысл семантического признака. С точки зрения выявления того или иного признака недефинитивный текст является специализирующим.
Семантические или понятийные категории обобщают и вариативно представляют в языке такие понятия, как множественность, вещественность, одушевленность, модальность (Мещанинов). Проблема понятийных категорий интересует не только лингвистов, но и логиков и психологов, поскольку затрагивает сущность речемыслительного процесса. Категории языка тесно связаны с категориями мышления: «Мысль не выражается в слове, но совершается в слове» (Выготский). Заметим, что в слове выражается не только мысль в логическом понимании, поскольку сознание включает наряду с мышлением чувства и волю. Кроме того, мысль совершается не только в слове, так как существуют и невербальные формы мышления. Категории языка разноплановы и обобщают как логические, так и чувственно-волевые моменты языкового освоения мира. Имеется в виду содержательная сложность понятийных категорий, выражающих диалектическое соотношение общего и особенного в языке как абстракции и в конкретных языках. Смысловое ядро понятийных категорий универсально, а околоядерное пространство, своеобразное силовое поле категорий специфично. Эта специфика определяется двоякой обусловленностью. С одной стороны, ядро понятийных категорий обусловлено более частными и своеобразными значениями, вбирающими в себя ассоциативный фон определенных культурно-исторических общностей людей. Речь идет о семантической специфике, о языковой картине мира. С другой стороны, языковые понятия обусловлены конкретным языком как инструментом познания мира, приоритетными для данного языка грамматическими способами, их комбинаторикой, их взаимодействием со всеми остальными способами выражения содержания в языке. Форма влияет на содержание категорий: «само членение смыслового континуума возможно лишь при опоре на формальные единицы, на дискретность единиц плана выражения» (Гуревич). Изучая категориальные признаки в лексическом значении, мы рассматриваем не ядро, а околоядерное пространство, периферийные способы выражения категориального значения и, следовательно, анализируем специфические виды категоризации».

(Лингвосемантический аспект социального статуса человека.)

«Глава 6. Магические квадраты, буквенные лабиринты и их современное использование. «Есть вещи известные и вещи неизвестные, а между ними дверь». Вильям Блейк.
Конечной духовной функцией любого магического алфавита является трансформация сознания. Как средство постижения внутренней реальности бытия, магические алфавиты могут действовать подобно спусковому механизму, вызывая изменение сознания. Тот, кто пользуется магическими алфавитами, может обнаружить, что его мысленные формы устремляются из привычного русла в новые, даже во сне невиданные миры. Их преобразующая природа может привести к совершенно новому взгляду на жизнь и существование. Эта трансформация подобна той, которую описывает современная научная «теория катастроф», утверждающая, что толчком к внезапному, впоследствии затухающему изменению служит незначительная перемена обстоятельств. Когда это случается, то происходит как бы открытие двери, и совершенно новое мировоззрение внезапно появляется сразу во всей своей целостности. Недаром буквы магических алфавитов известны как «двери сознания». Этому процессу могут способствовать различные методы медитации и созерцания, но, каков бы ни был метод, конечной целью является личное просветление…
Согласно мнению иезуистского комментатора Хуана Эусебио Нуремберга, какую бы форму ни принимали ортодоксальные благочестивые тексты, они являются попыткой проникнуть в головоломный «лабиринт мира» с помощью «тысячи запутанных путей, рождаемых Божественной Гармонией». Но в нынешние времена духовные и магические свойства буквенных лабиринтов стали затемняться их мирскими преемниками. Эти буквенные подборки, многозначительно называемые «конкретной поэзией», обычно представляют собой не что иное, как типичное постмодернистское нагромождение хаотических, произвольных, а следовательно, и бессмысленных символов. Бесплодная пустыня постмодернизма далека от богатых эзотерических традиций буквенного лабиринта.
Внутренняя природа вещей, выражаемая магическими алфавитами, коренится в коллективной психике всех человеческих существ. Эти вечные истины бытия находили признание в течение всей истории человечества, хотя в некоторые периоды ими пренебрегали. Во времена, когда их почитали, они служили руководством для человеческой деятельности и, таким образом, неизмеримо обогащали человеческую жизнь. Даже сегодня эти вечные истины древней мудрости не утрачены, хотя, быть может, несколько оттеснены на обочину некоторыми запросами современного технологического общества. Но и в древние, и в нынешние времена всякое созидательное общество в силу необходимости должно было опираться на общечеловеческие реалии. Совершенно очевидно, что наша эпоха отчаянно нуждается в восстановлении этой древней мудрости. Сегодня, надлежащим образом используя магические алфавиты и связанные с ними понятия, мы можем вновь обнаружить скрытые возможности сознания, находящегося вне материального и исключительно человеческого уровня. Из учений, принадлежащих нашим духовным традициям, следует, что во всей вселенной рассеяны основополагающие элементы бытия, которые мы познаем как сознание и дух. Конечно, для любого человеческого существа всегда существовала возможность испытать непосредственное переживание того свойства, которое мы называем «божественным». Иногда оно возникает спонтанно, но большей частью его достигают благодаря применению эзотерических методов, которые включают в себя медитацию и приемы шаманов. Такие переживания возможны только потому, что между «я» и «не-я» не существует отчетливой границы. Естественно, что эта холистическая (целостная) природа вселенной включает в себя связи между индивидуальным и «остальным» бытием. Она заключает в себе то, что мы именуем «божественным».
Те, кто изучают эзотерические искусства, делают это прежде всего потому, что стремятся найти способ более гармонического и творческого существования в условиях, в которых мы находимся, — в условиях человеческой жизни. Принимаем ли мы это или нет, человеческое существование является частью естественного порядка вещей. Вне природы мы не можем жить ни физически, ни духовно. Природа — это не механическое устройство и не огромный безмолвствующий организм, специально сконструированный по проекту некоего божественного разума для пользы и удовольствия человека. Такая механистическая и естественнонаучная интерпретация Природы является фрагментарной и упрощенной, поскольку исходит единственно из понятий материи, которую можно подвергнуть механистическому анализу. В противовес этому многие древние традиции и опыт современного эзотеризма ясно говорят, что духовность является наследственным даром Природы. Она не исчезла, она все еще здесь для тех, кто стремится к ней. Изучение и использование священных алфавитов — одно из средств достижения духовности, поскольку они представляют собой проявление духовности, присущей Природе.
Физически, психически и духовно человеческие существа являются частью Земли, и наша жизнь протекает во временных рамках. Это абсолютная реальность, в которой мы существуем. В нашей временной жизни не может быть ни повторений, ни «переигрываний». Если что-то прошло, оно миновало навсегда. Каждое действие, которое мы выполняем, каждый опыт во времени имеют только одну возможность осуществления; все наши поступки навсегда останутся такими, как они сделаны. Их нельзя ни исправить, ни вычеркнуть. И ничто из того, что возникло в нашей физической, психической или духовной конституции или прошло через нее, никогда не может быть стерто. Его существование в прошлом или настоящем становится частью нас и вселенной, то есть совокупности вещей, событий и процессов, которые создают то, что составляет «теперь». Хотя поток времени и событий движется постоянно и непрерывно, мы все же воспринимаем его так, как будто он составлен из разрозненных событий. Это могут быть промежутки времени, действия или отдельные предметы, живые существа и люди. Такое восприятие, возникающее в нашем сознании, — основа нашего понимания вселенной. Оно является источником языка и системы обозначений.
Несомненно, что любая знаковая система может быть только частичным средством описания реальности, которое обязательно отстоит, по крайней мере, на один шаг, от подлинной сущности описываемого. Хотя человеческое восприятие, в основном, носит фрагментарный характер, бытию присуща целостная длительность. Но в любых знаковых системах, цифровых или алфавитных, для тех, кто умеет искать, закодирована более глубокая реальность. Большинство магических алфавитов — это простейшие вместилища эзотерической информации. Подобно компьютерным программам, которые записаны и действуют согласно их собственным внутренним системам логики, каждая древняя система обозначений является формой глубинного языка, который содержит в себе самую сущность образа мысли его создателей и тех, кто им пользовался. Но в итоге каждый магический алфавит может переступить границы специфической культурной традиции, в которой он возник. Ведь каждый из них отчасти выражает тот род магической структуры, которая действует на всех уровнях как материального, так и нематериального миров. Быстротечная природа всего существующего неуловима, но, тем не менее, эзотерические методы, которыми располагают все культуры человечества, могут дать нам ключ к ее творческому постижению. Благодаря многочисленности описаний и, быть может, созданию некоторого смысла нашего существования, сокровенные магические тайны алфавитов способны вызвать в нас вспышки озарения. В жизни мы все писатели, заполняющие чистые страницы бытия, поэтому нам следует помнить слова «Рубайи» Омара Хайяма:
Ты в руки взял перо, и вот строка готова:
Назад не выманишь, не сдвинешь в ней ни слова;
Ни хитрость, ни топор не властны над письмом,
Хоть слезы лей — не смоешь в ней ни слова». 

(Н.Пенник. Магические алфавиты.)

«Изучение любого предмета или явления опирается на определенную парадигму, с позиций которой разворачивается мировоззренческая направленность исследования. Психолингвистическая парадигма исследования речевой деятельности достигла того состояния, за которым начинается формирование уже новой научной парадигмы. Сочетание когнитивной, социологической и культурологической направленности исследований последних лет выдвигает на первый план индивидуальные характеристики говорящего субъекта как важную составляющую изучения центральной лингвистической проблемы — человек в языке. Новейшие концепции, сформировавшиеся в результате привлечения к лингвистическому описанию данных из психологии, культурологии, социологии, философии и ряда других антропоориентированных дисциплин, изменили точку зрения и на традиционный лингвистический подход. Стало понятным, что основная функция языка состоит не столько в передаче информации и осуществлении референции к независимой от него реальности, сколько в ориентации личности в ее собственной познавательной области, то есть язык стал больше рассматриваться как система ориентирующего поведения, где коннотация играет решающую роль. Значимость индивидуальных параметров личности в связи с этим существенно возросла. В том числе возросло и значение такого параметра, как половая принадлежность человека.
Этим в основном и было предопределено наше обращение к проблеме реального функционирования образов интраэтнического сознания в зависимости от биологических и социальных составляющих личности индивида. Хотя проблема функционирования феномена сознания как ментальной реальности и структурирования его содержания активно обсуждается в последнее время во многих работах, однако она ещё далека до окончательного решения.
В качестве основного объекта исследования были выбраны образы сознания представителей гомогенной культуры, «овнешненные» (термин Е.Ф.Тарасова) вербальными ассоциациями в их связи с психофизиологическими и социальными составляющими личности. Исследование форм существования и функционирования языкового сознания в гомогенной лингвокультурной среде было проведено на ассоциативном материале, который, по нашему предположению, представляет собой некоторый фрагмент группового образа мира, специфика которого в целом ряде случаев определяется биологическими или же социальными составляющими личности носителя языка.
Материалом для исследования стали данные широкомасштабных психолингвистических экспериментов, а именно — свободных ассоциативных экспериментов, проводимых автором в период с 1994-2001гг. Часть данных послужила базой для создания ассоциативного словаря некоторых социальных групп населения Украины (Горошко. 2001). Ассоциативный материал был собран с учетом параметров пола, и, в определенных случаях указывались возраст, профессия, образовательный уровень, родной язык, условия жизни и необычное психофизиологическое состояние информантов — представителей русскоязычного населения Восточной Украины или носителей украинско-русского билингвизма.
Наше обращение к методике свободного ассоциирования как основного исследовательского инструментария было обусловлено тем, что в Московской психолингвистической школе ассоциативный эксперимент рассматривается как один из эффективных способов реконструкции картины мира.
Теоретической основой работы послужило уже достаточно обоснованное и признанное в отечественной психолингвистике представление о том, что явления реальной действительности, воспринимаемые человеком в процессе деятельности и общения, отображаются в его сознании таким образом, что это отображение фиксирует временные, пространственные и причинные связи явлений, предметов и эмоций, вызываемых их восприятием. Основываясь на этом допущении, определенная совокупность ассоциаций может рассматриваться как модель языкового сознания человека (Караулов. 1994). Эта совокупность ассоциаций считается такой моделью сознания, которая представляет собой набор правил оперирования культурными знаниями. В результате «этой работы» у носителя определенной культуры формируются представления о фрагменте образа мира, системе аксиологических образцов и ценностных ориентиров. По состоянию этого образа мира можно судить о «ментальном» климате, характерном для данного момента развития общества в широком социально-психологическом контексте и о возможной динамике его развития и изменений — перспективных или же спонтанных.
В парадигмальных рамках нашей работы мы предположили, что под языковым сознанием, прежде всего, мы можем рассматривать образы сознания, овнешняемые языковыми средствами: словами, словосочетаниями, фразеологизмами, текстами, ассоциативными полями и ассоциативными тезаурусами как совокупностями этих полей (Караулов. 1994). Особое внимание в нашем исследовании уделялось ассоциативному значению слова, т.к. мы считаем его «своеобразным окном» в языковое сознание человека, на основании которого может быть реконструирован его образ мира и проанализированы особенности человеческой ментальности и в связи с его гендерным компонентом (Леонтьев. 1971, 1999).
Почему мы обратились именно к категории гендера и её влиянию на ассоциативный процесс в целом и на её отражение в языковом сознании? Почему мы не выбрали какой-либо иной фактор? Почему именно гендер стал для нас своеобразной точкой отсчета во всей серии свободных ассоциативных экспериментов, описанных ниже?
Этому способствовал ряд обстоятельств. Во-первых, масштабным расширением гендерных исследований в социальных науках (включая и лингвистику) за последние десять лет. Сейчас можно с уверенностью утверждать, что начальный этап становления этого направления в отечественном языкознании завершился. И лингвистическая гендерология (к сожалению, ещё нет окончательно закрепленного научного термина, обозначающего гендерные исследования в языкознании. Существуют понятия «гендерная лингвистика», «лингвистическая гендеристика», «гендергетика» (Каменская. 2001) и «лингвистическая гендерология». На наш взгляд, последний термин наиболее прочно вошёл в лингвистическое описание) уже оформилась в самостоятельное научное направление в языкознании, исследующее гендерные аспекты языка и коммуникации (Кирилина. 1999, 2002).
Во-вторых, созданием теоретической и методологической базы гендерных исследований в социальных науках, выделением их в отдельное междисциплинарное направление. При этом формирование гендерного подхода, по мнению О.А.Ворониной, в социальном и гуманитарном знании в сущности является гораздо большим, чем появление просто ещё одной теории. «Это — принципиально новая теория, принятие которой иногда обозначает изменение ценностных ориентаций человека и ученого и пересмотр многих привычных представлений и «истин»» (Воронина. 2001г. С.105).
Некоторые исследователи говорят даже о формирование новой научной исследовательской парадигмы — гендерной (Рябов. 2001г., Пищулина. 2000г.).
В-третьих, отсутствием систематических исследований по комплексному изучению влияния гендерного фактора на протекание ассоциативных процессов.
В-четвертых, многолетним опытом работы автора этой работы, изучающей особенности мужского и женского речевого поведения с психолингвистических позиций (см. Горошко. 1996-2001гг.).
Мы полностью разделяем точку зрения А.В.Кирилиной, что «принятый в лингвистике антропоцентрический подход к языку предполагает усиленное внимание ко всем параметрам человеческой личности, отражающимся в языке… Гендер, понимаемый как культурно обусловленный и социально воспроизводимый феномен, представляет один из таких параметров…» (Кирилина. 2002г. С. 239). При этом необходимо, по мнению А. В. Кирилиной учитывать два обстоятельства:
С одной стороны, на современном этапе развития языковедческого знания недостаточно признавать целостную «антропоориентированность» языка, необходимо произвести разграничение на гендерном и метагендерном уровнях.
С другой стороны, для начального этапа лингвистической гендерологии была характерна определенная гиперболизация значимости гендерного фактора, что вполне было обусловлено стадией становления этой области исследований. Сейчас же, спустя почти десятилетие, гендерный подход актуализируется в конкретных частнонаучных областях, «вписываясь» в ту или иную предметную методологию (Кирилина. 2002г С. 240).
При этом вся парадоксальность гендерного фактора в языке заключается в том, что практически во всех лингвистических дисциплинах найдется место для его изучения — будь то семантика, социо-психолингвистика или же теория дискурса и коммуникации. Все языковые структуры могут быть «пропущены» через «гендерные» линзы.
А Хельга Котхофф считает, что на современном этапе развития гендерных исследований в лингвистике (и в частности в теории дискурса) наблюдается определенный «разрыв» между эмпирическими данными, полученными на «гендерном материале», и их теоретическим осмыслением. Этот разрыв Х.Котхофф усматривает, прежде всего, в несоответствии глобальных обобщений и тех скромных практических данных, на основе которых выстраиваются теоретические модели. Во-вторых, анализ полученных результатов проводится без учета широкого социального контекста. В-третьих, негативным влиянием собственно социальных наук с их поляризацией макро и микро уровней исследовательской парадигмы и с четкой ориентированностью или на интеракционизм, или на структурализм. В целом, эксплицитно или имплицитно исследовательница выделяет такие методологические просчеты, которые свойственны гендерным исследованиям в лингвистике: интенционализм, «гипотезу гендерных субкультур» (т.е. определенное преувеличение влияние гендерно обусловленных и специфических тактик и стратегий в общении, усвоенных в детском и юношеском возрасте), неадекватная историческая и ситуационная контекстуализация гендера (в формулировке А.В.Кирилиной — недооценка роли контекста (Кирилина. 1999г. С.45)); заранее приписываемая омнирелевантность (гиперболизация) категории «гендер» как наиболее важной составляющей нашей идентичности; недооценка этнографического фактора.
Мы считаем, что крайне интересна и заслуживает особого упоминания также концепция О.Л.Каменской, прозвучавшая на второй международной конференции «Гендер: язык, культура, коммуникация» (2001г.). О.Л.Каменская, разграничивая три подхода в науке: дисциплинарный, междисциплинарный и исследование на стыке наук, указывает, что при дисциплинарном подходе применяются внутрисистемные методы, при исследовании на «стыке наук» используются методы других наук, но каждая сохраняет свою идентичность, а в междисциплинарных науках создается свой собственный аппарат. Относя гендерные исследования в языкознании к междисцплинарным, О.Л.Каменская считает целесообразным ввести по аналогии с понятием «синергетика» понятие «гендергетика» для наименования гендерных исследований в социальных науках. При этом «в качестве концептуального аппарата в рамках гендергетики предлагается теория языковой личности» (Каменская. 2002г. С. 62). О.Л.Каменская считает необходимым также подразделить языковую личность на ЯЛ мужчины и ЯЛ женщины, полагая, что такое подразделение может стать тем «системообразующим фактором, который способен интегрировать мозаичные аспекты гендерного феномена в единое целое».
Эксперименты с русской письменной речью четко продемонстрировали, что имеется целый ряд различий между мужским и женским стилем письма, установлены и описаны особенности мужской и женской письменной речи с учетом влияния определенной группы факторов (см. Мартынюк 1987г., Горошко 1991г., Горошко 1999г., Ощепкова 2001г., 2002г. и многие другие работы).
Хотя на научных конференциях и ведутся дискуссии о введении в научный обиход терминов «гендеристика», «гендергетика» / «гендерология», однако до сих пор окончательного признания этих терминов не произошло, и, следуя западной научной традиции, говорят просто о гендерных исследованиях в различных науках — психологии, социологии или философии. В этом, на наш взгляд, наверное, и заключается определенная парадоксальность понятия «гендер» как некой интриги нашего познания (Халеева, 1999). Что же означает собственно термин «гендер», и каков его онтологический статус в парадигме социальных наук?
Собственно понятие «гендер» было введено в социальные науки Энн Оуклей в 70-е гг. XX в. Происходит от греческого слова «genos», что означает происхождение, материальный носитель наследственности, рождающийся (цит. по Пищулина 1999г. С.36). Термин появился для определения социальных, а не биологических различий между мужчинами и женщинами. Считается, что одной из первых работ, где были четко прописаны терминологические различия между понятиями «пол» и «гендер», была статья Гейл Рабин «Обмен женщинами» (Рабин 1975г.). Исследовательница ввела понятие поло-гендерной системы, подразумевая под этим набор соглашений, с помощью которых общество трансформирует биологическую сексуальность в продукт человеческой активности. После работы Г.Рабин выходит исследование Роды Унгер «О переопределении понятий «пол» и «гендер»», в котором предлагается употребление слова «пол» только для определения биологического полового диморфизма. Употребление же термина «гендер» предусмотрено для описания социальных, культурных и психологических аспектов, которые можно соотнести с чертами, нормами, стереотипами и ролями, считающимися характерными или желаемыми для тех, кого общество считает мужчинами или женщинами Рода Унгер 1979г.; Воронина 2001г. С.100).
Для теоретической базы лингвистической гендерологии, и, в частности нашего исследования, крайне важно и введение понятия «гендерная картина мира», предложенное в уже упомянутой работе О.В.Рябова «Матушка-Русь» (2001г. С.17). По мнению ученого, система гендерных отношений оказывает влияние на социальные отношения, которые в свою очередь предопределяют развитие общества. И картина мира коррелирует с гендерными нормами, идеалами, репрезентациями, стереотипами. Гендерная метафора участвует в оценке самых разнообразных общественных и природных явлений, оказывая на них постоянное воздействие. Вышесказанное позволяет предположить, что в каждой культуре должна существовать гендерная картина мира. В определении О.В.Рябова «гендерная картина мира — это совокупность представлений, составляющих такое видение человеком реальности, где вещи, свойства и отношения категоризуются при помощи бинарных оппозиций, стороны которых ассоциируются с мужским или женским началом».
К причинам, которые обуславливают функционирование гендерной картины мира, О.В.Рябов относит принципиальные характеристики процесса мышления — способ концептуализации реальности при помощи бинарных оппозиций и антропоморфизм.
Опираясь на изложенное, очевидно можно предположить, что к понятиям образ мира, языковое сознание, языковая картина мира, менталитет вполне можно добавить прилагательное «гендерный» и попытаться посмотреть на эти явления с гендерных позиций. По мнению же Н.Л.Пушкаревой, гендерные исследования в области культурологии, истории ментальностей, общественного сознания являются одними из наиболее перспективных (Пушкарева 1999г. С. 31).
Проведя и проанализировав результаты по всей серии наших собственных экспериментов по влиянию гендерного параметра на языковое сознание (11 серий эксперимент в течение 8 лет, общее количество участников около 2000 человек), становится вполне объяснимым, что введение гендерного параметра в качестве разграничительного критерия и анализ отдельно мужских и женских ассоциаций помогает описать гораздо четче особенности мужского и женского языкового сознания. Результаты проведенного лонгитюдного исследования также позволяют говорить о его гендерной парадигме. На протяжении всей серии экспериментов «гендерный» параметр на материале свободных ассоциативных экспериментов можно было, во-первых, зафиксировать, во-вторых, проследить и, в-третьих, формализовать.
Исследуя категорию гендера и обосновывая её значимость в лингвистическом описании, особо следует подчеркнуть, что проведенный нами эксперимент четко показал наличие как социальных, так и культурно-символических составляющих этой категории и их отражение в структурах языкового сознания. Особенно явственно это проявилось на эмоциональном и цветовом лексическом материале, а также при работе с людьми, находящимися в длительной изоляции от общества, как добровольной, так и вынужденной.
Полученный эмпирический опыт доказал исходное предположение, что наиболее «работающей» гендерной концепцией является методологический подход к рассмотрению гендера как стратификационной категории наряду с другими стратификационными категориями (Воронина 2001г.). Наше исследование также подтвердило и мысль А.В.Кирилиной о «необходимости создания модели описания человека в языке, которая позволила описать как общечеловеческий уровень, так и уровень …собственно гендерный, а так же исследовать их соотношение» (Кирилина 2002г. С. 239).
Полученные первые предварительные результаты изучения гендерной парадигмы языкового сознания подтвердили наше предположение о влиянии на ассоциативное поведение испытуемых социальных и психофизиологических факторов. Вопрос же о соотношении их влияния практически только сформулировал понятийное поле для изучения этой проблемы. При этом особо следует оговорить, что в целом в ассоциативном поведении полов больше сходств, чем различий, но когда эти различия обнаруживаются, то на них нужно сосредоточить всё внимание, чтобы расширить наши знания о протекании ассоциативных процессов и на анализе их отражения в языковом сознании человека».

(Горошко Е.И. Языковое сознание: гендерная парадигма.
// Сборник научных трудов «Методология
современной психолингвистики». М.-Барнаул. 2003г.)

* * *