Статья 3.11.5. Тантрическая комментаторская традиция.

В виду особой важности комментаторской традиции на Востоке, можно ли говорить о существовании собственной комментаторской традиции в Тантрической Традиции. Если так, то каковы основные принципы и формы этой комментаторской традиции, какова комментаторская культура в Тантрической Традиции? Возможно ли сегодня выявить подлинный смысл первоначального учения Тантр, если считается, что на них постоянно писались комментарии, потом комментарии к комментариям, потом комментарии к комментариям на комментарии и т.д.?

* * *

1. ЧТО ТАКОЕ КОММЕНТАТОРСКАЯ ТРАДИЦИЯ?

1.1. АКТУАЛЬНОСТЬ ПОНЯТИЯ КОММЕНТАТОРСКОЙ ТРАДИЦИИ

«Развиваться может только то, что имеет комментаторскую традицию — наличие или отсутствие комментаторской традиции никак не относится к тезису о примате алфавита. Существование же вполне теоретически оформленной буддийской мысли в виде заученных наизусть (и устно толкуемых и обсуждаемых) текстов до момента письменной фиксации канона наводит на мысль, что устное развитие теоретической мысли не является невозможным.
Были великие комментаторские традиции: греческая, индийская, иудейская, христианская, тибетская, китайская, японская… В рамках эти традиций все великие философы писали главным образом комментарии, потом комментарии к комментариям, потом комментарии к комментариям к комментариям… Это потому, что все они исходили из понятия Священного Текста (ну или его заменителя, в случае Гомера). К Священному Тексту писали комментарии авторитетные люди; потом их комментарии сами становились если не священными, то уж во всяком случае в чём-то сопоставимыми. Это ярко выражено в некоторых иудейских направлениях, где говорят: Торы без Талмуда нет, а Талмуд без Торы есть. Иерархия комментариев чётко выстраивается в Индийской Традиции, пожалуй чётче всего, где есть разные термины: бхашья (первичный комментарий), тика (комм. на комм.) и т.д. Тут спектр широкий, но объединяет это всё одно: наличие Священного Текста. В светской культуре Нового Времени такого текста нет. А раз его нет, тогда нет и традиции комментирования».

(О датировке текстов бесписьменной традиции. интернет-форум.)

Поскольку в предыдущей статье 3.11.4. «Что такое Тантрический Канон» речь шла о каноне и канонических текстах, будет уместно обратить внимание на следующее замечание в книге «Введение в Танах» (см. Йоэл Вейнберг. Введение в Танах. Иер. — М. 2003г.):

«Часть IV. Писания. Глава 2. Канонизация Танаха: ее последствия. Процесс и явления столь значимые, как канонизация и канон, должны порождать адекватные последствия, которые проявляются в основном в трех направлениях. Первое направление — это создание новых текстов в русле того текста, что признан образцом, моделью, т.е. канона, причем следование канону не должно быть слепым воспроизведением, копированием, а творческим его освоением и развитием. Поскольку дистанция от времени/среды создания текстов в каноне до составления самого канона, как правило, значительная, а канон, по определению, остается неизменным, то возрастают трудности в понимании включенных в канон текстов, и это порождает второе направление «постканонического» развития — комментирование текстов в каноне. Поскольку канон, включенные в него сочинения признаны образцами, моделями, то их влияние зачастую выходит за пределы собственной языково-культурной среды, они начинают интересовать людей других культур, иной языковой среды, и это порождает третье направление в жизни канона — его переводы».

И в связи с этим, стоит обратить внимание еще на одну цитату (см. А.Крушинский. Книга Перемен. 2010г.):

«И-Цзин» — самая почитаемая книга в обширной философской библиотеке Китая. Её история насчитывает почти три тысячи лет. Многие поколения мудрецов, включая великого Конфуция, потратили жизнь на изучение и трактование кратких афористических формул «Книги Перемен». Неизжитый до сих пор европоцентризм (на беззастенчивой коммерциализации и дилетантском фантазировании, захлестнувшими ныне отечественную науку не хочется останавливаться) и по ныне является главным идейным препятствием углубленному изучению китайской логической проблематики. Китайская комментаторская традиция с более, чем тысячелетней историей, чуть ли не принципиально игнорируется — содержание «очищенных» от комментариев текстов затем с легкостью примитивизируется, чтобы вовсю эксплуатировать искаженные таким образом источники для подкрепления простеньких (зато очень доходчивых!) историко-философских схемок. К счастью, уже наметился отход от столь популярной в XIX в. и начале XX в. игры в демонстрацию того, что некоторые центральные понятия нашей культуры («бытие», «философия», «диалектика», «логика» и т.д.) отсутствуют в китайской мысли. От болезненной фиксации на том, чего в Китае не было, внимание, наконец-то, переключается на поиски позитивных ответов на вопросы о природе китайской рациональности». 

Возможно, стоит обратить внимание еще на один важный момент, связанный с изучением восточных текстов (см. Тоpчинов Е.А. Пути философии Востока и Запада: Познание запредельного. СПб. 2007г.):

«Часть II. Индийская интеллектуальная традиция. Самопознание и освобождение. Теория структурного полиморфизма. Теория структурного полиморфизма была разработана в середине 80-х гг. XX в. петербургскими буддологами В.И.Рудым и Е.П.Островской, хотя восходит она к тезису О.О.Розенберга (1887-1919) о необходимости проводить различение между буддийской философией и Буддизмом как народной религией. Теория структурного полиморфизма призвана объяснить присутствие в индийском философском тексте пластов, которые не являются философскими в принятом на Западе смысле.
Главный недостаток теории структурного полиморфизма заключается в том, что он предполагает восприятие индийской философии европейскими глазами. Предполагается, что философия в Индии — это то же самое, что и философия в Европе, тогда как вся ее специфика определяется сопряжением логического дискурса (это для Рудого и Островской синоним философии) с нефилософскими или экстрафилософскими пластами культуры (религией и психопрактикой), в свою очередь связанными между собой. Задача же философской герменевтики — истолкование феномена индийской философии как самодостаточного и когерентного целого, а не разложение его на составляющие, не существующие обособленно в самом объекте, данном в его историческом бытии.
Кроме того, представляется, что логический дискурс и вся мощная индийская аналитика никогда не возникли бы вне задач полемики между школами. Именно из эристики, из споров между школами вырастала логика, индийский логический дискурс был, прежде всего, дискурсом полемическим. Косвенным доказательством этого тезиса является резкое падение уровня логического дискурса в Индии после исчезновения там Буддизма, главного оппонента брахманских школ (XIII в.). Теперь брахманские школы, прежде всего различные направления Веданты, могли апеллировать не к рациональным доводам, а к авторитету Откровения и откровениям авторитетов. Возникшая на самом излете полемики с буддистами (XII в.) реформированная логика Новой Ньяи Гангеши, наконец-то превзошедшая аналитическое и диалектическое мастерство буддистов школы Дхармакирти, превратилась, по меткому выражению одного индолога, в великолепную мельницу, в которой больше нечего было молоть: логика стала формальной в полном смысле этого слова. Нельзя сказать, что этот момент полностью игнорируется теорией структурного полиморфизма, но тот факт, что она плохо согласуется с логикой, явно остается без должного внимания».

Вот что пишет К.Баршт (см. К.Баршт. О направлениях и пределах комментирования художественного текста. По поводу статьи К.Исупова «Вненаходимость комментатора» в ж. «Вопросы литературы» 2008г. № 2):

«Вопрос о комментировании художественного текста возникает в виде гипотетической возможности улучшить или оптимизировать его восприятие. Очевидно, что проблема связана с самыми существенными свойствами эстетической коммуникации, игнорируя которые, мы рискуем ошибиться. Ведь не обращая внимания на то, ради чего и для кого переиздается некий текст, созданный усилиями предыдущих поколений, невозможно говорить о необходимости и формате сопровождающих его примечаний и комментариев. Совершенно не случайно первые практики комментирования художественного текста, создатели Полного собрания сочинений Пушкина (1937-1949) — Б.Модзалевский, Г.Винокур, В.Виноградов, В.Мануйлов, С.Рейсер, Н.Измайлов, Б.Эйхенбаум, С.Бонди, Б.Томашевский, М.Цявловский и другие — были не только текстологами, но и теоретиками литературы. Созданный преимущественно пушкинистами 1930-х годов, академический комментарий шел рука об руку с достижениями в области теории литературы. И позже, в 1960-1970-е годы, усилиями Ю.Лотмана, ряда других ученых теория и практика комментирования художественного текста развивались на материале пушкинского творческого наследия и также на основе понимания роли этого вида текста в научной и художественной коммуникациях. Ведь жанр научного исследования в этом смысле ведет себя так же, как и жанр литературный, — сползая на периферию или занимая место в центре системы культуры, в зависимости от уровня его необходимости и в полном согласии с работами на эту тему Ю.Тынянова. Наверное, правильно было бы продолжать эту линию, создавая новые виды «текста о тексте» и культивируя старые — не только в русле некого продолжения традиций, но при ясном осознании того, ради чего они существуют. Насколько необходим комментарий как еще один вид «слова о слове», не избыточен ли он, особенно в условиях формирования информационного общества, когда отбор информации по степени ее необходимости становится все более жестким?
Известно, что художественный текст описывает себя сам заведомо полнее любого другого описывающего его текста. Вспомним парадокс, о котором писали французские структуралисты: постоянно совершенствуя и доводя до состояния полной адекватности некое лучшее аналитическое рассмотрение художественного текста, через более или менее продолжительный период мы добьемся лишь того, что наше описание текстуально совпадет с первоисточником. Поэтому вопрос о том, нужно ли вообще добавлять какие-либо слова к оригинальному авторскому тексту, имеет принципиальный характер. Считается, что именно по воле И.Сталина первое Полное собрание сочинений Пушкина оказалось изданным без комментариев. Мысль «вождя всех народов» была столь же светла, как и его политический гений, — дескать, нужен Пушкин, а не демагогия вокруг его текстов. Эти эдиционные принципы имеют своих сторонников и сегодня.
Цель переиздания какого-либо текста заключается в том, чтобы передать его нынешнему поколению читателей в максимально адекватном виде. Замечено, что тексты переизданий — особенно это касается академических публикаций — как правило, лучше тех, с которыми имели дело современники. Это заметное изменение качества текста происходит за счет его тщательной научной обработки, которая не была доступна издателям при жизни их автора, собственно, она и не входила в круг их задач. Во время такой обработки происходит уточнение автографа, исправление типографских ошибок, искажений цензурных и от неумелого редактирования, немалую роль играет и литературоведческая обработка текста, включая комментарий и примечания. Шутки вроде «получения гонорара за умершего автора» здесь неуместны — ведь для одной строки комментария исследователь проводит иногда десятки часов в трудной и требующей напряженного внимания работе.
Комментирование текста оказывается «третьей задачей текстолога», первой и второй задачами являются установление источника текста и его текстологическая обработка. Помимо постраничного комментария, в комментарии наличествуют: 1) библиографическая (источниковедческая) справка, 2) текстологическая справка (иногда «1» и «2» объединяются вместе, образуя общую преамбулу), 3) историко-литературный комментарий, который может состоять из нескольких подвидов. В книге Б. Томашевского названы семь видов комментария. Чаще мы пользуемся классификацией Н.Сикорского: текстологический, историко-литературный, реальный и словарный комментарии. Базовый текст академического комментария — так называемый «реальный комментарий», традиционно воспринимаемый как важнейший раздел текстологии. Его основным смыслом является помощь читателю в усвоении забытых или утерянных значений. Проблема в том, что если «1» и «2» легко ввести в жесткие академические рамки и совершенно понятно, какой именно материал в них должен содержаться, то здесь все отдается на суд автора комментария, который обязан быть беспристрастным и квалифицированным судьей.
Итак, комментарий должен служить точно тем же целям, каким, собственно, служит переиздание данного текста. Каждое время дает свою оценку слову, событию или фабульному факту, выпрямляя смыслы в том направлении, в каком само развивается. Необходимость комментирования переиздаваемого текста диктуется тем, что значения слов в процессе эволюции коммуникативного языка постоянно смещаются, в этом смысле это «река, в которую нельзя войти дважды». Словари, фиксирующие значения лексем, есть лишь синхронные срезы этой «реки», а сам язык покидает свой словарь в тот же момент, когда его очередной фолиант выходит из печати. В сущности, комментарий выполняет ту же функцию относительно языка писателя, какую хороший словарь выполняет по отношению к современному ему живому языку. Восстановление значений семантически сдвинутых слов, особенно обозначающих опорные понятия художественной системы писателя, — одна из главных задач комментария, который должен чутко улавливать и фиксировать смысловые провалы, образующиеся между сегодняшним днем и прошедшими культурными эпохами.
В процессе читательского восприятия художественное произведение накапливает в себе значения или даже меняет свой смысл и тем самым меняется с течением времени. Например, роман Сервантеса 400 лет назад и сегодня — разные произведения, хотя это один и тот же текст. ««Гамлет» содержит для нас большую информацию, чем для современников Шекспира, — пишет по этому поводу Ю.Лотман, — он соотносится со всем последующим культурным и историческим опытом человечества. А поскольку система отношений, интуитивную модель которой построил Шекспир, продолжает оставаться для человеческого сознания «очень большой структурой», произведение, «вдвигаясь» во все усложняющиеся внетекстовые структуры, получает новую смысловую нагрузку». Фактически, сама книга становится неким «комментарием» реального течения мыслей в сознании определенной эпохи, этот смысловой аккомпанемент, звуча каждый раз по-новому, меняет картину мира в настоящем и прошедшем. Текст книги становился чем-то вроде музыкального инструмента, на котором можно было исполнять самые различные мелодии, разумеется, в пределах его технических (тематических) возможностей. Комментарий не может не учитывать эти изменения и неизбежное накопление смысла в классическом памятнике…
Фактически, речь идет о создании словаря-тезауруса, который мог бы служить демпфером для жесткой установки текста в более или менее чужом для него культурном контексте. На это обстоятельство справедливо указывает К.Исупов: комментарий формирует «категориальную матрицу, в рамках которой эпоха формулирует свои идеологические претензии и эстетические приоритеты», и потому в нем естественным образом возникает «глоссарий операциональных понятий, мифологем и теологем». Поскольку язык и культура эволюционируют, комментарий оказывается необходим любой книге, дата написания которой отстоит от нас на время жизни одного поколения. Исходя из этого, вырисовывается принцип, к сожалению мало осуществимый на практике, — переиздавать академические издания классиков минимум один раз в период средней продолжительности жизни человека. Комментарий фактически проводит демаркационную линию, отделяющую уровень прочтения текста, при котором он сохраняет свой основной смысл, от того, на котором его смысловая релевантность резко падает. Далее можно говорить о том, какие это должны быть слова, создающие систему опорных смысловых координат культуры, — типов комментария может быть ровно столько же, сколько вариантов читателя есть в современном обществе. Каждая статья постраничного комментария деструктурирует язык, на котором был выражен тот или иной смысл, и, на его основе, воссоздает то же самое значение на языке современном. Нынешний читатель может и не подозревать, что некое слово или фраза означали во времена оные нечто такое, что ему и в голову прийти не может. Следовательно, академический комментатор — не интерпретатор, актуализирующий свое понимание произведения, но оптимизатор рецептивной связи между абстрактным (имплицитным) автором произведения и читателем, современником времени написания этого комментария…
Вопрос, который был задан во введении И.Шайтанова к статье К.Исупова: «Комментарий должен быть точным — это аксиома, но в какой мере его «точность» приближает к смысловой глубине текста, а в какой создает иллюзию понимания?».] Вопрос о «точности» комментария, как нам представляется, разлагается на три компонента. Во-первых, это точность данных, предоставленных в качестве комментирующего дополнения, они должны быть совершенно верны, верифицируемые доказательными и убедительными сносками и ссылками на конкретные документы. Во-вторых, точность попадания в коммуникативную цель комментирующих текст данных, разъяснение смысла, потенциально непонятого читателем, но совершенно ясного комментатору как персоне культуры. В-третьих, это стилистическая точность изложения, играющая важную роль в правильном функционировании комментария. Из литературных параллелей, видимо, особое внимание нужно уделять скрытым аллюзиям и криптограммам, а также автобиографическим намекам автора, в том числе и тем, которые он не предполагал раскрывать читателю…
Согласно идее Ю.Лотмана, художественный текст отличается от всех иных тем, что выполняет функцию моделирования Универсума. Следовательно, представляет собой определенную точку зрения (или набор точек зрения) на Мироздание, свойственное одному или нескольким индивидуумам. Текст как персональное или коллективное свидетельство о бытии обладает тем, что Лотман называл «текстовым смыслом», а Бахтин «свободным ядром текста». Любая точка зрения на мир потенциально содержит в себе перспективу повествования как свидетельства о себе и мире: обладая очевидением, мы находим в себе ресурсы для рассказывания. Вторым условием возможности рассказывания является «иная» личная точка сознания, обладающая зеркально отраженной онтологической природой: мир вокруг меня, и в нем еще как минимум одна точка зрения на этот мир, ценностно включенная в видимую мной картину мира. Повествовательный текст формирует картину мира как условие воплощения заключенной в нем определенной бытийной точки, онтологическое оправдание которой является стратегической целью автора. Для научного текста формирование реальной картины мира является основной целью, в то время как наличие определенной точки зрения на действительность — условие реализации этой цели. Это касается и гуманитарных наук, задачи которых принципиально не отличаются от задач наук естественнонаучного цикла: создание методологически оправданных аналитических описаний окружающей нас действительности. Если предметом описания является третье лицо и его точка зрения на мир — это искусство, если заведомо определенная истина — религия, если окружающее меня пространство, наполненное вещами, — естественная наука, если группа текстов, систематизирующих окружающий мир как набор разных точек зрения на него, — одна из гуманитарных наук…
От наблюдений за комментарием как части культурной коммуникации можно перейти к оценке роли комментария в системе культуры в целом. Ссылаясь на «кризис комментария», провозглашенный Р.Бартом сорок лет назад, К.Исупов говорит о кризисе комментария в ХХ в. На мой взгляд, нет никакого кризиса комментария. Налицо кризисные явления в культуре, которые выражаются в деформации и угасании жанра комментария. Ведь когда у человека резко поднимается температура, мы не говорим, что у него «температурный кризис», речь идет о том, что он болен, и мы имеем дело с неким признаком болезни. Вспомним в связи с этим, что возрастание духовно-интеллектуальной культуры в истории нашей страны всегда было связано со стремлением к более глубокому и основательному соприкосновению с классическими текстами, формирующими различные варианты картины мира. Если отсутствие осознанного интереса к комментированным изданиям классиков выражает духовную инвалидность общества, то развитая потребность в комментированных изданиях указывает на рост национального самосознания. Научный комментарий к художественному тексту фиксирует отношение общества к своим коренным ценностям, о каком тексте ни шла бы речь. Не случайно, что 1830-е годы ознаменовались требованием В.Белинского издавать комментированные издания старых текстов, первой же полноценной попыткой такого рода «академического» комментария считается издание сочинений Г.Державина под редакцией Я.Грота (1864-1883), а естественным продолжением этой тенденции, сильно искаженной под прессом «марксистско-ленинской идеологии», было издание ПСС А.С.Пушкина. Лучшим комментарием к ситуации «смерти комментария» оказываются слова известного литературного героя: «порвалась связь времен». Нежелание общества иметь комментированное издание классиков обозначает простую вещь: нежелание вчитываться в текст, написанный на ином, сравнительно с привычным, языке. Другими словами, комментарий фактически оказывается мерилом возможности оценки обществом самого себя: скажи мне, что и как ты комментируешь, и я скажу, что ты есть, можно было бы сказать нашему обществу. Если культура, по определению Д.Лихачева, это память общества о самом себе, то комментарий — лоция, возвращающая читателя в русло национальной культурной традиции. Таким образом, становится ясно, что редукция комментированных изданий в читательском сообществе — это признак гораздо худший, нежели экономический кризис».

А теперь обратим внимание на то, что в последнее время стал возрождаться и вызывать большой интерес «феномен комментария». За последние десять лет в Москве и Западной Европе состоялось несколько конференций по комментарию. Например, в 2006г. в Москве (10-12.04.2006г.) состоялась научная конференция «Культура комментария: история и современность» (орг. Институт гуманитарных и историко-теоретических исследований (ИГИТИ), Российский государственный гуманитарный университет (РГГУ), Институт русская антропологическая школа (ИРАШ)). Вот что говорилось в приглашении на конференцию:

«Приглашаем Вас принять участие в обсуждении широкого круга вопросов истории жанра комментария в европейском и ближневосточном регионах от древности до настоящего времени. В тематическом разделе, охватывающем период Древнего мира, Средних веков и европейского Возрождения, предполагаются следующие направления работы:
— комментарий в системе жанров традиционных культур;
— толкование сакральных и оккультных текстов (иудейская, христианская и арабская традиции);
— комментирование философских сочинений (античные, арабские и еврейские комментаторы);
— комментирование поэтических текстов;
— соотношение письменной и устной традиций комментирования;
— особые направления развития комментаторской культуры и жанры, зависимые от комментария: автокомментарий и автобиография, порождение авторского текста как эффект комментаторской традиции (поэтика экзегетического нарратива);
— поэтика комментария; разнообразие объектов комментирования (тексты, события, природные явления, произведения изобразительного и музыкального искусства, пророчества, гадания и т.п.) и различные формы комментария в системе жанров художественной, научной и религиозной культуры разных эпох и цивилизаций;
— жанры комментария и внелитературный контекст комментаторской практики (возможные направления: комментарий и история религий, комментарий и история образования, влияние комментаторской традиции на развитие архитектуры и изобразительного искусства, комментарий и политические технологии, комментарий и юридическая практика и т.п.);
— комментарий и/или рациональная культура разных эпох в рассматриваемый период: развитие рациональных практик в рамках культуры комментирования, трансформации и расхождения герменевтического опыта в жанре комментария и альтернативных ей формах мышления;
— комментарий и письменная культура, изобретение книгопечатания и судьба комментария.
В разделе, посвященном Новому времени, возможно обсуждение следующих тем:
— размежевание светской и религиозной культуры и история альтернативных традиций комментирования в разные периоды Нового времени;
— комментарий и формирование системы филологических наук в творчестве гуманистов Возрождения;
— кризис традиционной экзегетической культуры в связи с обновлением задач богословия в эпоху Реформации; становление протестантской богословской герменевтики и роль комментария в богословской практике;
— становление новоевропейской научной парадигмы в эпоху Просвещения: комментарий versus рациональная критика; утрата герменевтического измерения комментария и формирование единой научной культуры рационального объяснения;
— трансформация (и вытеснение) традиционных дисциплин и жанров (в частности, жанра комментария) в культуре Просвещения;
— романтический проект культуры — возобновление «спора древних и новых», становление исторического сознания и переопределение задач комментария в жанровой системе новой культуры; романтическая критика классицистского антиисторизма и антиисторизма спекулятивной философии и формирование жанра исторического комментария; задачи исторического комментария в романтической историографии.
— становление теоретико-познавательной модели естественных наук и новое размежевание с гуманитарными науками; значение комментария в новых и традиционных гуманитарных дисциплинах;
— комментарий и новая общенаучная культура: универсализация научного комментария как вспомогательного жанра, его систематическое место в практике научного книгоиздания;
— комментарий и традиционные гуманитарные дисциплины: практика комментирования в классической филологии и задачи сохранения филологической культуры; консервативная культурно-историческая и научная программа филологии и традиция филологического комментария;
— комментарий и новая романтическая эстетика и герменевтика (Ф.Шлеермахер); комментарий и филология романтической эпохи (А.Бек и др.);
— комментарий и новые задачи исторического исследования: проблематика исторического описания и исторической реконструкции; применительно к истории философии — комментарий и задачи детализированной реконструкции чужого мышления, с его интеллектуальной историей».

Эта конференция послужила поводом для написания монографии «Культура интерпретации до начала Нового времени. / Отв. ред. Ю.В.Иванова, А.М.Руткевич. М. 2009г. 463 стр.»:

«Аннотация. Исследования, вошедшие в коллективную монографию «Культура интерпретации до начала Нового времени», освещают важнейшие проблемы рецепции авторитетных текстов, учений, концепций на протяжении истории европейской мысли от святоотеческой эпохи до начала XVI в. Анализ методов и жанров интерпретации авторы проводят на материале малоизученных памятников филологической и богословской мысли Античности и Средневековья, таких как апокрифическая литература первых веков нашей эры, святоотеческие творения, образцы вероучительной литературы Средневековья, сочинения позднесредневековых мистиков, созданные в Византии, богословские труды и публицистика грекоязычных писателей эпохи турецкого владычества, произведения немецких гуманистов и протестантских писателей Германии эпохи Реформации. Для преподавателей и студентов философских, филологических, исторических факультетов, а также всех интересующихся историей философской и богословской мысли, герменевтики и филологической культуры.
Введение. Последнее время все чаще говорят о комментарии — и так по-разному, что сами слова «комментарий» и «комментирование» кажутся в контекстах различных высказываний антонимами. Значение этих слов колеблется в амплитуде от самого узкого и «технического» — когда под комментарием понимается простое пояснение непонятных реалий или вокабул, употребленных авторами-классиками, — до самого широкого, подразумевающего оригинальную трактовку авторитетного мнения или неординарного явления. Семантические аберрации, порождаемые широтой объема этого понятия, имеют продолжение в аберрациях концептуальных — последние нашли отражение, в частности, и в истории нашего издания. Эта книга во многом обязана своим возникновением конференции, прошедшей в ИГИТИ весной 2006г. Однако при составлении настоящей монографии мы видели свою задачу совсем иначе, чем тогда, когда выступали в качестве устроителей конференции. Тогда, приглашая к общему разговору, с одной стороны, представителей дисциплин историко-филологического цикла, чьи интересы сконцентрированы на эпохах до начала Нового времени, и, с другой стороны, специалистов по философии XX в., мы хотели свести в едином пространстве разные концептуальные перспективы, в которых предстает феномен комментария сегодня. Этот замысел в первоначальном виде осуществить не удалось. Конференция отчетливо и безоговорочно распалась на долгую «историческую» и краткую «актуальную» части. Хотя естественность, с которой, несмотря на все усилия устроителей, сама собой утвердилась взаимная изоляция «древников» и исследователей актуальной культуры, уже весьма показательна. Для антиковедов и медиевистов доминирующее положение практик экспликации авторитетных текстов в изучаемых ими культурах не просто очевидно — оно является необходимым постулатом их исследований.
Для специалистов по философии XX в. столь же неоспоримым постулатом оказывается маргинальное положение комментаторских практик в актуальной интеллектуальной культуре. Но выступления двух участников «современной» секции прозвучали — как раз в контексте этого размежевания — парадоксально: в них провозглашался своего рода «возврат в будущее» — наступление новой эпохи комментария. Речь шла о грядущей (или уже состоявшейся?) смене модели порождения культурно значимых смыслов. Воля к кумулятивному наращиванию интерпретативных новаций должна уступить место герменевтическому усилию, направленному на переоткрытие смыслов и возможностей, вытесненных или искаженных логикой исторического движения новоевропейской рациональности. Однако и в этих выступлениях была очевидна своеобразная дистанция от комментария — по крайней мере от того типа комментария, который практиковался до Нового времени. Попытки отыскать место комментария в историческом пространстве модерна, придать новый смысл понятию «актуальности» — все эти усилия исторической рефлексии выглядели бы совершенно излишними в контексте традиционных культур, где комментаторская практика вполне самоценна и не нуждается в какого-либо рода «актуализации».
Итак, разные, зачастую омонимичные смыслы, присваиваемые не только понятию, но и практике комментирования, укоренены в разных этапах истории комментария: их радикальные различия порождены несоизмеримостью исторических перспектив, в которых нам приходится рассматривать феномен комментария. Центральное положение комментаторских практик в традиционных культурах, по-видимому, предопределено фундаментальным принципом самосознания, объединяющим многие из этих культур (при всех различиях между ними): рефлексия ценности всякого культурно значимого содержания здесь есть в первую очередь рефлексия разрыва. Таковое содержание мыслится как возникающее за пределами непосредственного обыденного опыта — как заимствуемое и привносимое: оно может принадлежать глубокой, незапамятной древности, быть достоянием чужой религии или частью традиций иного народа, или делаться доступным через Откровение, или постигаться в измененных состояниях сознания. В силу его чужеродности ему обязательно приписывается гетероглоссия. Поэтому те, кто хочет сделать это содержание доступным себе, нуждаются в первую очередь, в переводе его на понятный язык — в истолковании.
В европейской культуре, начиная с Античности, эта интуиция исторического разрыва осложнена парадоксом сознания времени, который дождется рационального осмысления и подвергнется критике лишь в эпоху Просвещения. В его основе лежит взаимообратимость «нового» и «старого». С одной стороны, авторитет прошлого находит свое осуществление в настоящем времени и воплощается, наряду с прочим, в особой ценности, приписываемой поддержанию роли авторитета и трансляции авторитетных содержаний в настоящем. С другой стороны, поддержание и продолжение традиции в меняющихся исторических обстоятельствах требует новых и новых усилий по актуализации этих содержаний — надо чтобы эта актуализация ни маскировалась, будь то консерватизм жреческого толка или, наоборот, радикальная модернизация. Однако же само по себе обоснование необходимости и авторитетности прошлого в интеллектуальной культуре нынешнего дня с ее новыми запросами и проблемами порождает как раз принципиально новые содержания. И чем очевиднее несходство нынешней и прошлой эпох, чем глубже и зримей смысловой зазор, который приходится заполнять, чтобы доказать их подобие, тем продуктивнее согласительные усилия. Когда грекам стало трудно увязывать поведение гомеровских богов и героев с нравственными нормами повседневности, они предпочли видеть в поэтических повествованиях иносказательное изображение природных стихий и создали аллегорический метод толкования эпоса.
Содержания, созидаемые в ходе актуализации достижений авторитетного прошлого, обязаны традиции не только своим возникновением и языком, на котором они высказаны, но и — самое главное — легитимацией: новое получает признание и становится понятным только потому, что традиция признает его своим — объявляет воспроизведением уже заключавшегося в ней прежде. Таким образом, в традиционной культуре инновация осмысляет себя как герменевтический акт — сенсационное переоткрытие содержаний, до сих пор не усмотренных в хорошо известном великом прошлом. Она осуществляется на материале прошлого и пользуется предоставленными прошлым инструментами; она вписывает себя в традицию, сопрягающую ее с прошлым.
Если вычесть из творческого (в том числе и интеллектуального) акта все то, что принадлежит прошлому или находится в зависимости от него, останется только воля, движимая двумя, по сути, противоположными интенциями: сказать собственное слово и признать это слово не-собственным. Этот парадокс самосознания, сопровождающий творческий акт, лишает нас возможности однозначно определить направление зависимости в отношениях между прошлым и настоящим: настоящее понимает себя на языке прошлого и без него лишается всякого содержания — но это прошлое, в свою очередь, способна возродить к бытию лишь воля, проявленная в настоящем. Принимая во внимание только что сказанное, нужно ли доказывать, что в традиционной культуре комментирование авторитетного источника — практика, в которой творческое самосознание этой культуры находит наиболее полное и точное выражение?
Наверное, поэтому появление очередной разновидности комментария всякий раз совпадает с началом новой эпохи в донововременной культурной истории Европы. Философствование — важнейшая из форм, в которых когда-либо осуществлялось и до сих пор осуществляется самопонимание европейского человека, — возникает в Греции из толкований эпоса и из нужд интерпретации законодательства. А в практике философствования складывается — и почти сразу приобретает авторефлективный характер — система жанров письменности и средств фиксации интеллектуального опыта, и вся последующая история европейской литературы, как художественной, так и научной, по сути, будет лишь серией трансформаций этой сложившейся в древности системы.
Вместе с тем уже в античности комментирование становится основным средством межкультурной коммуникации, и именно в манере использования комментария в качестве инструмента для освоения опыта других культур европейская рациональность демонстрирует исконно присущую ей агрессивность — способность и готовность в другом не столько открыть для себя новые смыслы, сколько (пусть даже употребив немалые герменевтические усилия) обнаружить в нем смыслы вполне знакомые. Филон Александрийский и другие евреи, воспитанные на греческой культуре и в повседневной жизни говорившие по-гречески, справедливо усматривали в применении эллинской аллегорезы к толкованию библейских текстов самый надежный способ утвердить в глазах эллинистически образованного мира авторитет Священного Писания иудеев.
Решающий удар по престижу комментаторской практики нанесла романтическая культура. Вместо автора-авторитета, авторитетного текста и комментатора, от которого требовалась только эрудиция и компетентность в той сфере знания, к которой относился комментируемый текст, теперь возникают автор-гений, творение гения, ценное не как источник достоверных знаний и авторитетных суждений, а как явление универсальной истины о мире, и конгениальный автору реципиент. И творческий опыт, и опыт рецепции творчества здесь стремятся получить трансцендентное обоснование. А когда и событие создания произведения (или рождения идеи), и событие восприятия разыгрываются в области «запредельного» и «неизрекаемого», престиж «вторичной», «вспомогательной» работы — рационального объяснения, поверяющего сухой алгеброй гармонию творения гения, — падает. Романтическая литература противопоставляет идеальному образу творца-гения комическую, а порой и зловещую фигуру буквоеда, погруженного в схолии к чужой учености. И если какой-то вид рецептивной — по определению вторичной — деятельности все-таки будет признан романтической культурой, то это не комментарий, а интерпретация — практика, вполне отвечающая таким принципам эстетики романтизма, как контртрадиционность мышления, неповторимость творческого акта и оригинальность творения.
Комментарий в последнее десятилетие стал темой, вызывающей острый интерес. В Москве в начале этого десятилетия, а в Западной Европе скорее в конце прошлого состоялось несколько конференций по комментарию, о которых пойдет речь ниже. Разумеется, отдельные примечательные работы публиковались в отечественной науке и ранее, не говоря уже о мировой. И, тем не менее, явно ощущается: что-то повернуло внимание в эту сторону. Задача осмысления комментаторской традиции чрезвычайно сложна. Очевидно, что даже и во времена величайшей индивидуальной учености охват всего относящегося сюда материала в одной интегрирующей знание голове невозможен.
Чтобы комментарий избежал незавидной участи диалога, стоит, мне кажется, держаться некоторых дефиниций. Я думаю, что общее, родовое содержание всех разновидностей комментария — это «гетероглоссия». Комментатор говорит на языке некоей реальной или воображаемой аудитории. Даже если в вырожденном случае он обращается к самому себе, он сам есть аудитория. Комментируемый же текст чем-то от языка аудитории отличается: иноязычием в прямом смысле слова, древностью, «классичностью», сложностью, художественностью, метром, несловесным характером знака. Таким образом, объект комментария я готова расширить до текста в семиотическом смысле, поэтому комментироваться может и футбольный матч, и любое произведение, и любой культурный акт, и артефакт, даже природное явление, когда и если оно подается комментированию. Но «сам» комментарий — это непременно словесный текст, не обязательно письменный, пусть и устный тоже. Кроме того, комментарий по своей структуре подчинен комментируемому, следует за ним, а все отступления от этого в высшей степени значимы как нарушение нормы и выстукивание границы «жанра», которая может, конечно, передвигаться.
Расплывчатость термина «комментарий» иногда кажется эвристически полезной провокацией. Возможно. Но возможно также, что расплывчатость отвечает длительному отсутствию рефлексии на этот счет в Новоевропейской Традиции, тогда как, скажем, Еврейская Традиция различные формы комментария выделила и назвала, как и средневековая европейская (commentaria, commenta, enarrationes, expositiones, quaestiones, apparatus, postilla etc.). Конечно, античность знала несколько слов для комментария (scholia, hypomnemata, syggramma, hyporhesis), но терминами-то соответствующие слова как раз и не были.
Не думаю, что современным исследователям следует выбирать для себя что-то одно из богатой, но несистематической терминологии древних, их слова обладали такой же многозначностью, как наши, поэтому лучше всего всякий раз оговаривать, в каком смысле «комментарий» используется здесь и сейчас. Я привела свои аргументы в пользу того, чтобы называть так неповествовательный словесный текст, поясняющий другой словесный или несловесный текст, гетероглоссичный (т.е. на языке другом в самом широком смысле); лемматизированный прямо или косвенно (т.е. с включением или без включения поясняемых элементов)».

Обратим внимание на специальные курсы, которые читаются в СПбГУ (Философский факультет. Кафедра философии и культурологи Востока), например, Программа спецкурса «Индийская герменевтика»:

«Цели и задачи дисциплины, ее место в учебном процессе.
1.1. Цель преподавания дисциплины. Курс «Индийская герменевтика» относится к числу дисциплин специализации. Он рассчитан на студентов, владеющих Санскритом в предусмотренном программой объеме. На основе проработки материалов курса у студентов должны создаться связные представления о комментариях как группе функциональных жанров индийской традиционной учености. Они познакомятся с образцами различных типов философского и научного комментария, освоят начальные умения понимать и толковать комментарии, научатся разбираться в специфике синтаксиса этих текстов, различать в них экзегетику, герменевтику и содержательно продуктивное мышление.
1.2. Задачи преподавания курса. 1.2.1. Относящиеся к знанию: изложить классификацию и типологию индийских комментариев, познакомить в отрывках с яркими экземплярами каждого типа. 1.2.2. Относящиеся к умению: обучить основам чтения индийского философского и научного комментария как функционально специфичного рода текстов. Научить различению в комментарии содержательно-предметных и формально-текстовых действий. На материале курса усовершенствовать навыки чтения, понимания и перевода санскритского текста.
1.3. Место дисциплины в учебном процессе. Дисциплина «Индийская герменевтика» является методологической для изучения предметов согласно учебному плану по специальностям культурология (культура Индии) и философии (в специализации «история философии», если студент освоил санскрит).
Содержание программы. Тема 1. Введение. 2 часа. Понятие коренного текста (мула) и комментария в индийских философии и науке. Первостепенная важность комментирования как распространненнейшего вида деятельности, порождающей тексты.
Отражение комментариями совершаемых интеллектуальных операций и традиционного способа трансляции знания. Типы комментариев: (1) превосходящие по размеру основной текст и (2) сокращающие его. Подтипы (1):
— первичный «семинарский» комментарий (бхашья)
— развивающий содержание комментарий (варттика)
— вторичный (тика)
— третичный (типпани)
— «синтаксически обертывающий» (вритти)
— прочие (вьякхья, дипика, дьотака и пр.).
Подтипы (2):
— комментарий на группу текстов (аланкара, украшение)
— компендиум (санграха, компендиум).
Отражение историко-философского процесса в технике комментирования. Две составляющие комментария — предметное подпространство и текстовое подпространство. Связка «основной текст и комментарии» как гипертекст и особенности мышления, понимающего такой содержательно-знаковый комплекс».

или, например, Образовательная программа «Индийская культура», согласно которой на протяжении обучения читаются следующие дисциплины:
— древний язык (санскрит);
— индийская герменевтика;
— индийская философия языка;
— индуистский Тантризм.

или, например, Магистерский курс «Философия религии в России» (Тульский государственный педагогический университет. см. Михайлюкова Н.Н. Опыт комментирования религиозно-философских текстов в магистерском курсе «Философия религии в России».):

«Магистерский курс «Философия религии в России» в качестве одной из главных задач ставит изучение и комментирование оригинальных текстов русских религиозных философов. В своем понимании предмета русской философии религии мы исходим из религиозно-философской традиции славянофильства и, прежде всего, религиозного творчества А.С.Хомякова. Эта традиция получила свое преимущественное развитие в русской религиозной философии.
В этом смысле русская философия религии — это религиозная (христианская) философия, особенностью которой является рассмотрение проблем религии с точки зрения «верующего разума». Изучение данного типа философии целесообразно проводить на текстологической основе, так как ее содержание и смысл раскрываются не только через рациональность идей, но и через «подтекст веры», который обнаруживается в результате «вчитывания» и «вживания» в структуру текста.
Выбор текстов определялся наличием в них следующих ключевых проблем философии религии:
1) понятие и определение религии;
2) происхождение и типология религий;
3) понятие и предмет религиозного опыта;
4) природа религиозного чувства;
5) понятие религиозной веры;
6) соотношение веры и разума;
7) понятие откровения;
8) соотношение умозрения и откровения в религиозном опыте;
9) формы и ступени откровения;
10) субъективные и объективные условия откровения;
11) идея богочеловечества;
12) методы богопознания и др.
Характерно, что все эти темы встречаются в религиозно-философских сочинениях Хомякова, а именно: понятие откровения; формы и ступени откровения; происхождение и типология религии; понятие и признаки религиозной веры; соотношение рационального и иррационального компонентов религиозной веры; понятие религиозного опыта; экзистенциальные предпосылки и основания религиозного опыта.
Комментирование текста осуществлялось нами на основе следующих принципов:
1) определение культурно-исторических и личностных (биографических, экзистенциальных) параметров создания текста;
2) подразделение текста на смысловые фрагменты и «рабочее озаглавливание» данных фрагментов;
3) характеристика стиля и художественных особенностей текста;
4) постановка контрольных вопросов к тексту;
5) тестирование по усвоению материалов текста».

Вот что пишет Ю.М.Шилков (р. 1941), специалист в области философской и культурной антропологии, доктор философских наук (1992), профессор кафедры онтологии и теории познания философского факультета СПбГУ (см. Шилков Ю.М. О рациональности постмодернистского дискурса):

«Я хочу привлечь внимание читателя к двум видам постмодернистского дискурса, получившим распространение в философии и культуре последней трети ХХ в. Во-первых, речь идет о комментаторском дискурсе, древнейшем и вместе с тем обновленном способе познания. Во-вторых, коснусь природы фикционального дискурса, воплощающего жанровые черты вымысла (притворства) как особого способа человеческой жизнедеятельности, познания и общения. Эти виды дискурса имеют глубокие корни в истории мировой культуры. Образцы комментаторства, в частности, можно найти в средневековой схоластике (комментарии к Библии), в герменевтических и интерпретационных технологиях познания, а прототипы фикционального дискурса восходят, например, к аристотелевскому учению о мимесисе и кантовскому понятию о трансцедентальной способности воображения. Если в классическом философском и культурологическом знании особенности комментария и фикции сохраняли свою зависимость от предметной области, то в постмодернизме эти дискурсивные способы приобрели методологическую автономию. Примат метода над предметом выразился в том, что значимостью стал обладать не предмет комментария или вымысла, а комментарий и вымысел сами по себе со своими инструментальными возможностями.
Методологическая ценность комментария и вымысла формировалась путем вытеснения их «примитивной» зависимости от предмета и замещение ее все возрастающей исследовательской дистанцией. Подобная дистанция постоянно увеличивается, ибо одни комментарии и вымыслы наслаиваются на другие. Комментатор, например, утрачивает интерес к первоначальным предметным значениям и комментирует комментарии своих предшественников, соратников или критиков. Если же вспомнить о читателе, то благодаря подобному дистанцированию, он увлекается уже не предметом комментария, а самим комментаторским марафоном.
1. Комментаторский дискурс. Комментировать все — прошлое, настоящее, будущее, любые пространства культуры (Запад, Восток или регионы), историю, культуры и общество (как в целом, так и соответствующие им отдельные явления), себя, других, феномены повседневной жизни, познания и общения людей и т.п. — одно из глобальных достоинств постмодернистского обсуждения, описания или анализа в любых жанрах (философском, филологическом, историческом, психологическом, психоаналитическом и др.). Конечно, постмодернистский комментарий строится не только на логике рациональности, но включает и семиотику перцептивных, эмоционально-волевых и бессознательных актов. Пояснения, истолкования, дополнения, библиографические описания, биографические, историографические или этимологические справки, а также любые другие комментаторские приемы, сопровождающие и обрамляющие самые разные тексты (литературно-художественные, научные, религиозно-теологические и т.п.), издавна и по праву причислялись к эффективным средствам их познания и понимания.
Среди способов выражения рациональности комментарии считаются наиболее традиционными приемами, с помощью которых знание о конкретном предмете становится по необходимости более полным и точным. Благодаря комментариям, тексты оказывались доступными для людей не зависимо от их принадлежности к разным культурам, обществам, историческим эпохам, независимо от языка, на котором они были написаны. Можно говорить о весомых культурно-исторических предположениях, указывающих на то, что многие наши понятия (идеалы, нормы, ценности) формируются под непосредственным воздействием комментариев. В нынешней культурной ситуации те, кто ограничивается только личным опытом чтения так называемых основных текстов, напоминают людей, которые, например, пытаются разобраться с природой тяготения, пренебрегая ее физико-математической интерпретацией. Значение комментария в том, что он представляет в определенном смысле слова другой текст. Перефразируя Ф.Ницше, значение комментария в его пользе, а не во вреде.
Уже в древнейших культурах комментарии стали важнейшим инструментом рационализации мифологических текстов. Культура Средних Веков утвердила комментаторский стиль в качестве одного из главнейших канонов бытия. Комментарии превратились в естественное, неотъемлемое достоинство рациональности, отвечающее культурно-историческим идеалам здравого смысла. Они пронизывали все стороны жизни средневекового человека, его общение, познание, учение. Творческая продуктивность христианской теологии, искусства и науки в средневековой культуре по сути дела исчерпывалась возможностями комментаторских штудий. Без них нельзя представить ни средневековый образ жизни, ни средневековый тип рациональности, ни магистральный путь постижения истины. Когда в культуре Нового Времени комментарии превращаются из главного во вспомогательный инструментарий рациональности, то они заметно утрачивают свои познавательные, коммуникативные и аксиологические значения. Но их второстепенные позиции продолжают сохранятся вплоть до наших дней практически во всех областях знания, искусства, религии. Без преувеличения можно сказать, что культура Нового Времени вышла из комментариев. Характерно, что комментаторские формы рациональности наибольшей полноты достигают на рубежах тысячелетий. Так, закат Древнего Рима представляется метафорическим комментарием к классической культуре Античной Греции. Ранняя Христианская Цивилизация в духовном смысле слова оказывается комментаторской перефразировкой языческой культуры на основе нового библейского замысла. Несколько первых столетий II тыс. (например, огромный комментаторский корпус Фомы Аквинского или новые библейские вариации на темы Старого Завета) предстают своего рода комментаторской прелюдией всего последующего Нового и Новейшего Времени.
Роль комментаторских дискурсов в современной культуре на стыках II-III тысячелетий трудно переоценить. Без них нельзя нынче представить разные повседневные тексты массовой коммуникации и информации (телевидение, радио, периодическую печать), а также современную энциклопедическую, словарную или учебную литературу. Нынче отдельные научные, художественные или религиозные тексты, воспроизводимые в современной культуре сопровождаются такими объемами комментариев, которые заметно превышают их объемы основных текстов. Таковы например, отечественные издания серий «Литературные памятники», «Классики науки», специализированные издания рукописей, переводов или переиздания старых, забытых и полузабытых текстов. При этом комментаторские тексты приобретают не меньшую ценность в глазах читателя, нежели чем основные тексты самих первоисточников. Сегодняшний читатель часто увлекается самим комментарием, а текст источника использует, порой, в качестве иллюстрации к нему. Подобная ситуация наблюдается и при чтении научной периодики, когда читатель прежде всего сосредотачивается на библиографии к статье и пояснениях к ней. Читательского опыта бывает достаточно, чтобы на основе знакомства с комментариями к статье составить представление о ее содержании. Комментарий оказывается не только формой итогов и заключений к текстам давно минувшей или настоящей истории, но и универсальным способом программирования будущих текстов культуры.
С постмодернистской точки зрения, комментарий создает необходимые условия для интерактивных отношений читателя с текстом. Речь идет о том, что читатель на основе комментариев может продуцировать свой собственный текст, отличный от других, он может домысливать или дописывать то, что пожелает. Вообще говоря, комментарий как постмодернистский тип рациональности весьма осязаемо демонстрирует диалогичность мысли. Ведь мысль всегда выражает отношение чего-то с чем-то, кого-то с кем-то. Мысль оказывается постольку мыслью, поскольку она разделена между «своим» и «чужим». Вопрос, в какой степени мысль может считаться своей, принципиально неразрешим. «Своя» мысль может превратиться в «чужую» точно также, как «чужая» оказаться «своей». Через комментарий человек вовлекается в сферу интерактивного бытия. В качестве способа существования интерактивное бытие обладает приматом по отношению к понятию бытия как сущности. Человек способен оказывать воздействие на собственный способ существования, изменять его, тем самым раскрывая свою сущность (совершая выбор, принимая решение и реализуя его в своей жизни). Интерактивные отношения формируют игровой образ жизни, бытия, мышления с присущими ему чертами новой культурно-исторической эпохи. В частности, виртуальность комментаторских игр исключает деление игроков на главных и второстепенных персонажей. Каждый человек способен ощутить себя в качестве главного действующего лица в своей жизни или в собственном бытии. Тогда как в реальной жизни по чьему-то умыслу все люди делятся на исполнителей главных (например, цари, президенты, министры, ученые, рабочие, художники, священники и т.п.) и второстепенных ролей. Но разве наша собственная жизнь может иметь для нас второстепенное значение? Интерактивная работа мысли на основе комментария раскрывает бесчисленные свойства индивидуальности, уникальности и неповторимости бытия отдельной личности.
Известно, что обычно в комментариях широко используются цитаты. Цитирование великих авторитетов или авторитетных текстов — сквозная особенность комментаторского дискурса вообще. Для постмодернизма характерно использование приема «обратной цитаты» (М.Эпштейн). Если обычное цитирование исчерпывается переносом суждений или мнений каких-либо авторов из первоисточников в текст комментария, то обратное цитирование заключается в переносе суждений комментатора в комментируемый текст и приписывание этих суждений другим авторам. Благодаря комментаторскому приему обратного цитирования удается «подключить» свои соображения к высказываниям других авторов. Феномен обратного цитирования широко используется в комментаторской литературе.
Комментаторский текст воспроизводит основной текст как бы заново, создает так сказать дискурсивными средствами своего предшественника. Отношение комментаторского текста к основному сродни творческому акту воспроизведения того, что еще не сотворено и достойно творения. Поэтому комментатор сталкивается с проблемой творческого повторения темы основного текста. Комментарий как переписывание воздействует на изначальный текст источника. Достаточно назвать пример с переписыванием текстов в Библейской Традиции. Дело не только в огромнейшем числе богословских комментариев-вариаций на библейские темы с их большим числом этно-национальных различий. Для постмодернистской теории особенно важна вся совокупность исторических, филологических, психоаналитических, литературных, живописных и всех других художественных, а также культурологических форм, в терминах которых по-своему комментируются библейские сюжеты. Согласно ей, переписывая их, они оказывают прямое или косвенное воздействие на саму Библию и на всю многовековую комментаторскую дистанцию, «завязанную» на нее. От такого воздействия вся Библейская Традиция только выигрывает, обретая свою глубинную ретроспективу и надежно обеспечивая свою будущую перспективу. Правда, существует мнение, что Библия, «проходя» комментаторскую дистанцию, утрачивала изначальную полноту и истинность, Поэтому комментарии к Библии направлены на восстановление первоначального объема и истинности значений ее текста, утерянных при длительном прохождении «комментаторской дистанции». По-видимому, есть основания полагать, что после многовекового комментаторского переписывания Библии, мы оказываемся ближе к ее начальному смыслу, чем в самом начале комментариев. В результате повторных переписей, канонический статус библейского текста не только расширялся, но и утверждался.
Действительно, повторные вариации основной темы выражают власть над комментируемым текстом. Напомним, что С.Кьеркегор ведет отсчет актов повторения от креативной способности Бога: если бы Бог не желал повторения, мир не возник бы никогда. Бытие мира длится потому, что все повторяется. Повторение и воспоминание — одни и те же акты сознания, только ориентированы по-разному. То, что припоминается — уже было, так сказать, повторяется назад, ретроспективно. А то, что повторяется в собственных значениях — повторяется как бы вперед, перспективно. В связи с этим комментирование отсутствующих текстов — важнейшее изобретение постмодернистской методологии познания. Такой комментарий способствует появлению новых текстов, а значит продуцированию и повторению новых дискурсивных значений. Оказавшись на «краях» культурного пространства, комментаторские дискурсы могут трансформироваться в основные тексты и тем самым приобретают вполне самостоятельное значение канона. Канонический текст комментируется не только по соображениям своей каноничности, но и он приобретает статус канонического текста потому, что комментируется. Лабиринты комментариев разрастаются. Комментаторский дискурс становится важнейшим способом выражения рациональности бытия в постмодернистском смысле слова. Его возможности в значительной мере определяются ресурсами вымысла или фикционального дискурса».

* * *