Статья 3.11.4. Что такое Тантрический Канон.

продолжение

«Канон — к пояснению понятия. 1. История значения слова «канон» в античности. Под «каноном» мы понимаем такую форму традиции, в которой она достигает высшей внутренней обязательности и крайней формальной устойчивости. Здесь ничего нельзя добавить, ничего убавить или изменить. История этой «формулы канона» ведет в разнообразнейшие области социальной деятельности: верная правде передача того или иного события («формула свидетеля»), верная содержанию и смыслу передача вести («формула вестника», дословно верная передача текста («формула переписчика или хранителя традиции») и буквальное исполнение закона или договора («формула договора»). Однако между двумя последними функциями не стоит проводить слишком резкого разграничения, поскольку сам процесс предания на Древнем Востоке явно понимался в формах права и договора. Между точным переписыванием текста и буквальным следованием его содержанию не проводилось большого различия. Особенно вавилоняне ощущали текст как нуждающийся в охране и поэтому защищали его в иногда очень пространных колофонах формулами благословения и проклятия от повреждения и искажения. Точно такими же формулами скрепляются договоры. Как клятва и проклятие обязывают договаривающиеся стороны к верности договору, так и формулы колофонов обязывают передающих к верности преданию. Профессиональная этика писцов-хранителей традиции осмысляет дело предания в категориях юридической обязательности. Передавать — означает взять на себя обязанность по отношению к тексту, которая имеет характер заключения договора, даже если этот текст сам по себе вовсе не договор, а, например, эпос.
Эта «правовая» и «договорная» концепция письменной традиции, зародившись в Вавилоне, распространилась на Запад и сохранилась вплоть до поздней античности. Так, например, в конце письма Аристея о благополучно законченном переводе еврейской Библии на греческий (Септуагинта) мы читаем: «Перевод сделан прекрасно, благочестиво и совершенно точно; поэтому справедливо, чтобы он был сохранен с дословной точностью и не претерпел никакого изменения. Все согласились с этими словами. Тогда он приказал, согласно их обычаю, проклясть того, кто внес бы изменения в перевод, добавив или изменив или убавив что-либо от написанного. В этом они действовали правильно; ибо это писание должно сохраниться неизменным на все времена».
Эта форма канонизации текста через «заклятие» переписчика в форме договора распространялась даже на чтение и понимание текста. Гностический трактат «Восьмерица и Девятерица» из Наг Хаммади, кодекс VI, № б, заканчивается длинными указаниями о том, как следует переписывать и сохранять этот текст. Среди прочего появляется и юридическая формула проклятия, обращенная на сей раз не к переписчику, а к читателю: «Напишем формулу проклятия на книге, чтобы это имя не было использовано во зло теми, кто читает эту книгу, и чтобы они не сопротивлялись делам судьбы!».
Связь «верности» и «воспроизведения» оказывается общим знаменателем в различных применениях этой формулы. Всякий раз описывается поведение второго, следующего (secundus от sequi — «следовать»), который так тесно, так точно, так «по пятам», как только можно, примыкает к чему-то предшествующему. Даже в основе музыкального употребления слова «канон» лежит тот же смысл: голоса должны «следовать» друг за другом и держаться за предшествующими, точно воспроизводя их. Поэтому канон основывается на идеале нулевого отклонения в ряду повторений. Очевидна близость к тому, что мы назвали «обрядовой когерентностью». Канон можно определить как «продолжение обрядовой когерентности средствами письменной традиции».
История формулы канона, однако, приводит нас не в сферу обряда, а в сферу права. Наиболее древние свидетельства ее употребления находятся там, где речь идет о высшей верности в следовании законам и договорным обязательствам. Такой смысл эта формула имеет во Второзаконии и намного раньше в кодексе Хаммурапи и в хеттских текстах. Поэтому канон можно определить и как перенос коренящегося в сфере права идеала обязательности и верного следования на всю центральную область письменной традиции. Обряд и право имеют то общее, что они задают человеческой деятельности строгие рамки предписанного и ставят действующего в положение «secundus», который должен «следовать». Достаточно беглого взгляда на ключевые тексты еврейского канона, чтобы убедиться, что речь здесь идет сразу об обряде и о праве. Если окинуть взглядом историю складывания еврейского канона, то и здесь эта связь будет очевидна. Ведь оба решающие этапа в складывании канона, вавилонское изгнание и разрушение Второго Храма, обозначают не только потерю правового суверенитета и политической идентичности, но и обрядовой преемственности. И то, и другое пришлось спасать в форме канона, чтобы они пережили разрыв. Благодаря пра-канону и (пра-)Второзаконию как «портативной родине» (Гейне) удалось спасение Израиля как коннективной структуры во все 50 лет депортации, несмотря на утрату страны и храма (Crusemann, 1987). После разрушения Второго Храма в 70 г. н.э. был окончательно завершен вышедший на первый план уже в эллинистическую эпоху трехчастный канон Тенах из 24 книг (Leiman, 1976). Канон в конечном счете подменил собой те учреждения, в рамках и для обоснования которых возникли включенные в него традиции: храм и синедрион.
Понятие «канон» настолько важно для поставленного нами вопроса о механизмах и средствах культурной преемственности, что мы позволим себе более подробный экскурс в его историю. Здесь греческое слово и еврейское содержание слились, очевидно, в неразрывное единство. Если проследить его историю, то для начала оказывается, что греческое слово само происходит от семитского заимствования, импортированного в греческий мир вместе с обозначаемым им предметом. ????? связано с ?????, «тростник», которое, в свою очередь, восходит к ивритскому qaneh, арамейскому qanja, вавилонскому/ассирийскому quanu и, наконец, к шумерскому gin: род тростника arundo donax, который, как и бамбук, подходит для изготовления прямых шестов и палок. Это и есть исходное значение слова ?????. ????? — это инструмент строителя и обозначает «прямой шест, трость, правило, линейку» (с нанесенной измерительной шкалой).
Отправляясь от этого конкретного смысла, слово приобрело разнообразные переносные значения, которые можно сгруппировать в четыре основных семантических гнезда:
1) масштаб, правило, критерий (а)
2) модель, образец (b)
3) правило, норма (с)
4) список, перечень (d).
Общим знаменателем технических и интеллектуальных применений слова «канон» является стремление к высочайшей точности (????????), представление об инструменте, который может служить нормой правильности как для познания, так и для построения — будь то произведений искусства, звуков, предложений, действий. Этот идеал точности родом из строительного искусства. Именно там появился и «живет» инструмент, называемый «канон», и это искусство представляет собой tertium comparationis для всех его переносных значений. «Акрибия» означает наиточнейшее планирование и расчет, а также точнейшее воплощение плана в действительность, через меру и форму, т.е. число, направление, абсолютную прямизну или же точнейшим образом вымеренную кривизну. Речь идет о порядке, чистоте и гармонии, об исключении случайности и неконтролируемого отклонения, «халтуры» и лавирующего приспособления к данности.
Представление об образцовых произведениях образцовых авторитетов входит и в современное понятие канона. Всякая нормативная эстетика «указывает» на «великие» произведения как реализацию совершенства. Index, то есть «указующий палец», — называется такой канон у Квинтилиана. Другие его обозначения — ordo, numerus.
Правило, норма (с) — это значение по сравнению с (b) — лишь небольшой дальнейший шаг по пути абстракции. Образец воплощает норму, которая, в свою очередь, задается правилами и законами. Поэтому закон восхваляется как «канон», т.е. как образцовое обязательное основание гражданского общежития, в противоположность произволу правителей в монархиях и олигархиях. В этом смысле и Десять заповедей у Филона и других еврейских писателей называются «каноном». Каноном там называется также отдельное постановление синода и в особенности твердо заданные церковью правила покаяния, составляющие «каноническое право». Если во всех этих контекстах понятие «канон» относится к жизненно важным правилам и нормам, то в словоупотреблении грамматиков эпохи империи он опускается на уровень простого грамматического правила.
Наконец, «каноном» называли в эпоху римской империи таблицы астрономов, на которых основывалось исчисление времени, и таблицы хронистов, на которых основывалась историография.
Античные употребления слова «канон» были связаны с конкретным значением. Поэтому, чтобы уловить общий семантический знаменатель различных значений, очень важно уяснить функции конкретного «канона». Судя по всему, в основе всех метафорических употреблений слова лежит строительный «канон» как конкретный предмет. Основным признаком канона — шеста — является для строительного дела его прямизна. Она служит «правилом», чтобы прямо положить камни стены. Если на такой «канон» наносится измерительная шкала, он становится одновременно и линейкой, которая определяет и показывает обмеры. Таким образом, канон прежде всего, инструмент. Он служит определенной цели. Это инструментальное значение ощутимо во всех античных употреблениях слова. В качестве инструмента канон служит ориентации, он помогает строить точно, то есть прямо и соразмерно, в переносном смысле — действовать в соответствии с нормой. Канон — нормативный инструмент, который не только устанавливает, что есть, но и предписывает, что должно быть.
Канон был, прежде всего, инструментом ориентации, обеспечивающим точность, надежные отправные пункты, четкие направления. Этим объясняется значение «таблица, перечень», для античности скорее второстепенное, но ставшее — через церковное его применение к спискам священных книг — центральным в спектре современных значений слова «канон». Таблицы астрономов и хронографов — это инструменты, вспомогательные средства для ориентации во времени. При этом явно помнили о шкале, наносимой на строительный или музыкальный инструмент «канон». Таблицы предлагают хронологические «шкалы», которые основаны либо на астрономических единицах, таких как оборот светил, либо на исторических единицах, таких как периодически повторяющиеся игры, праздники, периоды правления и времена царствования. Напротив, именно из-за отсутствия инструментального оттенка «каноном» не назывались как раз такие списки, с которыми, прежде всего, связано современное понятие канона, — составлявшиеся грамматиками александрийской и императорской эпохи списки классических поэтов, писателей, ораторов и философов. Эти списки сами по себе не заключают в себе ничего «канонического» в античном смысле, то есть образцового, служащего мерилом. Ведь «каноном» в этом смысле всегда бывает лишь отдельный классик, а не группа.
Сегодня, напротив, мы всегда подразумеваем под «каноном» группу и никогда — нечто единичное, будь то произведение или автор. Поэтому, в точности наоборот по сравнению с античным словоупотреблением, мы можем назвать «каноном» список, но никак не Лисия или Фукидида.
2. Дальнейшее развитие значения. Если отвлечься от специальных употреблений, уже в античности приобретших технический характер, которые в рамках соответствующей дисциплины дожили неизменными до сегодняшнего дня — как, например, «каноническое право», «канон пропорций» (восходящий непосредственно к Поликлету) в искусствоведении или обозначаемые в английской и французской историографии как «canon» списки царей, — то можно констатировать изменение значения, основанное на смещении метафорической основы. Как это получилось?
Изменение было вызвано церковным употреблением понятия «канон». При этом церковь в течение двух столетий вела споры о «каноне», то есть о признаваемом обязательным списке священной литературы, не употребляя самого слова «канон». Под каноном понимались скорее, в смысле (с), Моисеев Закон или отдельное постановление церковного собора, или ведущий принцип в вероучительных и жизненных вопросах. Но затем в IV в. н.э. спор был закрыт путем общеобязательного решения («канона») церковного собора и был утвержден список, признанный священным и авторитетным. Этот список стали отныне называть каноном: не в смысле «таблицы» (смысл (d)), а потому что он, в смысле (с), представлял собой обязательное постановление собора и имел силу закона. Так возникло это своеобразное смешение обоих смыслов, понятие списочного состава текстов (d), который возводится в ранг общеобязательного, всеобосновывающего, жизнеобразующего принципа (с), породившее идею текстового канона, которая на сегодняшний день является самым конкретным и потому в некотором смысле «буквальным» значением этого слова:
а) Канон и кодекс. Если мы отвлечемся пока от значения (а), то в этом обзоре бросаются в глаза две вещи: понятие канона стало более конкретным, содержательным и оценочным. Сегодня при слове «канон» мы думаем сначала о Священном Писании или об общеобязательной норме, а не об отвесе или линейке. Понятие канона утратило инструментальность, зато обогатилось категориями нормативности, оценочности и общеобязательности. Сегодня мы не назовем ни астрономические и хронологические таблицы, ни, например, грамматические правила, «каноном», поскольку они не предполагают нормативности и оценочности. Они говорят о том, что есть, а не о том, что должно быть. Поэтому мы, в отличие от античности, различаем понятия «канон» и «правило». Подчиненность правилам есть необходимая предпосылка любой коммуникации и тем самым любой формы общежития и смыслополагания. Правила есть всегда и повсюду, где люди живут вместе. Для этих правил установилось понятие «кодекса». «Канон», в отличие от кодекса, является не антропологической универсалией, а особым случаем — случаем соотнесения с принципом, нормой, ценностью, переформирующего отдельные коды (такие, например, грамматические правила языка). Разве что применительно к исключительно нормативной грамматике, т.е. эстетически или идеологически обусловленному регулированию языка, мы стали бы говорить о «каноне». Дело в том, что в случае канона речь никогда не идет о само собой разумеющихся нормах (каковы, например, нормы грамматической приемлемости), а о норме особого, не разумеющегося само собой совершенства. Поэтому канон — это кодекс второй степени. Он накладывается извне, или «сверху», т.е. в форме стороннего законодательного урегулирования, на следующие собственным законам (и в этом смысле «естественные») системы правил социальной коммуникации и смыслообразования. Мы только тогда говорим о «каноне», когда смысловые кодексы первого порядка, лежащие в основе всякой социальной коммуникации, переоформляются «оценочными кодексами второго порядка».
b) Освящающий принцип: формула единообразия или автономность. Тем самым мы приходим к норме норм, до которой усилилось первоначальное значение абстрактного мерила. Поэтому мы говорим об освящающем принципе и понимаем под этим канон в смысле все связующей формулы единообразия. Это понятие канона — мы говорим о «правиле, норме» — вышло из словоупотребления церкви. Церковь впервые выступила с претензией на всеохватывающий и в то же время канонический, то есть основанный на истине, неоспоримый авторитет, и, сделав свой канон обязательным для всех, породила моноцентрическую культуру. Для такой культуры характерна ее целостная ориентация, власть формулы единообразия, переформирующей и связывающей различные кодексы культурной коммуникативной практики, формулы, которая не оставляет места для самостоятельного мышления и независимой речи.
Здесь мы должны вернуться к значению «мерило, критерий» и обратить внимание на один парадокс в употреблении слова «канон» в Новое время. Под каноном может подразумеваться не только определяющая культуру — покрывающая ее общей кровлей — формула единообразия, слово «канон» может относиться также к основаниям особых порядков, выбивающихся из переформирующего авторитета государства, церкви, традиции.
Один канон — это принцип культурной гетерономии, который подчиняет отдельные области культурной практики вышестоящей дисциплине догматики или идеологии, а другой канон — это принцип культурной автономии, который способствует выделению специфических дискурсов из общего контекста культуры. Канон в этом последнем смысле обеспечивает выход принципов из-под охраны авторитарных постановлений и приказов на свободный простор очевидности и верифицируемости. Здесь нормы тоже являются каноном, поскольку ими нельзя располагать по своему усмотрению. Но они не авторитарны, а рациональны, т. е. обоснованы не с опорой на власть, а с опорой на очевидность, верифицируемость и общее мнение.
С помощью этого понятия канона обосновывается особая для каждой области аксиоматика науки, им выверяются основные законы, действующие внутри каждой отдельной дисциплины. Кант говорит о «каноне» в философии, Дж. С. Милль — в логике. В юриспруденции фигурирует «канон четырех правил истолкования». С каждым изобретением или установлением новых канонических норм в таких областях, как философия, этика, логика, филология, искусство и проч., культура теряет в своем единстве, зато выигрывает в многообразии и сложности.
Итак, парадокс в понятии канона в Новое время состоит в том, что канон применяется и как движущая сила автономии, и как движущая сила подчиненности целому. Если Просвещение как в античности, так и в Новое время ссылалось на канон истины как принцип дифференциации кодексов, то средневековая церковь и современные тоталитарные режимы ссылаются на канон авторитета как на принцип унификации кодексов. В обоих случаях — и это служит общим знаменателем — речь идет не просто о нормах, а о норме норм, о последнем обосновании, критерии ценности, то есть об «освящающем принципе».
с) Освященный набор текстов: канон и классика. В IV в. н.э., когда церковь начала применять понятие канона к составу своего признанного священным Писания, возникло то решающее расширение или смещение значения этого слова, которое и стало определяющим для его сегодняшнего употребления. Отныне понятие «канон» связано с идеей священного наследия, «священного» как в смысле абсолютного авторитета и обязательности, так и в смысле неприкосновенности, не позволяющей «ничего прибавить, ничего убавить, ничего изменить». Содержание, обозначаемое отныне словом «канон», конечно, старше IV в. н. э. Спор о «наборе священных текстов» начался в ранней христианской церкви уже во II в. и был бы немыслим без иудейского образца и завершившейся в I-II вв. канонизации еврейской Библии. Однако представления об обязательности и легитимности традиции, связываемые в Иудаизме и Христианстве со священным текстом, очень различны. В Иудаизме решающим критерием является понятие боговдохновенного слова, а в Христианстве — апостольства, то есть свидетельства очевидца. Для евреев Писание — это само Откровение, для христиан — путь к Откровению, которое, будучи Благой вестью, по сути своей устно. Как известно, католическая и протестантская теологии также достаточно далеко расходятся в понимании обязательности Писания и легитимности традиции. Однако богословское и религиозно-теоретическое понятие канона достаточно широко, чтобы не только вместить в себя эти различия, но и быть применимым и к любому другому составу священной литературы, поскольку таковой считается авторитарным и неприкосновенным: к Корану мусульман, к Пали-канону Буддизма (Хинаяна), и проч.
В Новое время в понятии канона богословское представление о «каноне текстов» заступило место, принадлежавшее в античности «правилу» строителя: место самого конкретного, наглядного и потому объясняющего более образные употребления значения. Поэтому не только правило строителей, но и Библия богословов стоят у нас перед глазами, когда мы говорим о каноне применительно к той охранительной, огораживающей инвентаризации традиции, с которой связывается хотя и не понятие священного, но понятие «классического» как образцового, авторитетнейшего, нормативного и воплощающего ценности: тот культ древнего, который в Азии и, наверное, и в Египте, связан с формами почитания предков, а в европейской традиции приобрел форму интертекстуального диалога между древними и новыми авторами. Если под каноном подразумевается авторитетное и неприкосновенное культурное наследие, которое может состоять либо из священных, то есть религиозных, либо из классических, то есть поэтических, философских и научных текстов, то мысль о функциональной эквивалентности классического и религиозного канона напрашивается сама собой.
Однако применение слова канон к классическим произведениям поэзии, искусства, философии и науки имеет еще и совсем другой корень, чем богословский канон текстов. Это античное понятие канона в смысле оценочного мерила, критерия как для самой деятельности, так и, прежде всего, для оценки результатов деятельности художника, как ответ на вопрос: «На что мы должны равняться?». Канон задает мерила того, что считается прекрасным, великим и значительным. И задает он их, указывая на произведения, в которых эти ценности образцово воплощены. Понятие классики применяется не только ретроспективно к рецепции того, что входит в состав отборных авторитетов, но и проспективно к открывающемуся отсюда горизонту возможностей законного продолжения. Оно включает в себя оба представления: как о «наборе священных текстов», так и о ценностной ориентации, направляющей суждение и творчество, об «освящающем принципе».
Всякое обращение к традиции с целью отбора, то есть всякий акт рецепции, является одновременно признанием специфической системы ценностей. Рецепция и утверждение ценностей взаимообусловлены. Поэтому понятие канона не случайно относится и к тому, и к другому. В этом заключается его терминологическая плодотворность. Оно позволяет по отношению к неприкосновенному корпусу священных текстов сразу и назвать его жизнеорганизующую, определяющую, ориентирующую функцию и указать, в связи с критериями и непременными ценностями художественного творчества, в то же время на произведения, в которых образцово воплощены эти ценности.
С другой стороны, эта двойственность, не присущая значению слова «канон» изначально, а развившаяся лишь в силу его богословского применения к канону Священного Писания, порождает и его нечеткость. Чтобы справиться с ней, мы будем различать широкое и узкое понятие канона.
Для различения традиции и канона решающим критерием является исключение альтернатив и выгораживание отобранного. Не признанное классикой не получает тем самым клейма «малоценного» или даже «вредного», «еретического». Цензура, руководствующаяся понятием классики, касается лишь вопроса авторитета, способности служить образцом для подражания и мерилом. А самое главное, классицистическая селекция никогда не считает себя абсолютно обязательной. Другие эпохи, другие школы отберут другое. Каноны, выстроенные под знаком классики и классицизма, принципиально изменчивы. Всякая эпоха создает свой собственный канон. Эта изменчивость возможна лишь при условии, что не включенное в канон тоже сохраняется в культурной памяти и никогда не попадает под вердикт абсолютно исключающей цензуры. Эта последняя, напротив, является отличительным признаком канона в узком смысле…
Поэтому мы определяем канон как принцип, создающий и стабилизирующий коллективную идентичность, которая, как средство индивидуализации через социализацию, самоосуществления через слияние с «нормативным сознанием всего населения» (Хабермас) является одновременно и основой личной идентичности. Канон устанавливает связь между «я»-идентичностью и коллективной идентичностью. Он показателен для общества в целом и в то же время для системы ценностей и интерпертаций, признавая которую отдельный человек включается в общество и вырабатывает свою идентичность как члена этого общества.
«Канон» — это принцип новой формы культурной когерентности. Он отличается как от традиции, как формы безальтернативной обязательности прошлого, так и от антитрадиционализма как формы произвольной изменчивости норм, правил и ценностей под знаменем автономного разума. Показательно для духа этой программы, что метафора канона родом из строительного искусства. Метафора канона постулирует, заодно с конструируемостью мира — человек как строитель своей действительности, своей культуры и себя самого — неопровержимость и общеобязательность тех принципов, которым должна подчиняться такая конструкция, если постройке предстоит быть прочной.
Однако принцип канона отнюдь не стал последним словом в возможном развитии письменной культуры. Наша рефлексия об этих процессах была бы невозможна, если бы мы по-прежнему мыслили и писали в рамках канона. Принцип канона давно уступил место другим формам организации культурной памяти. Уже само существование такой дисциплины, как египтология, предполагает, что наука и преподавание освободились у нас от нормативного и формирующего диктата обосновывающих текстов. Тем самым текучими стали и границы культурного воспоминания. Обнаружились пространные области за пределами тех текстов, из неустанной интерпретации которых выросли современные гуманитарные науки, среди них и египтология. Представитель гуманитарной науки — тоже толкователь. Но он уже не движется исключительно в перспективе соблюдения смысла обосновывающих текстов. Для ученого, говорил Виламовиц, частичка ал должна быть также важна, как драмы Эсхила. Но это крайняя точка зрения, и возражения, которые она вызвала, отчетливо показали, какую неустранимую нормативную и формирующую силу сохраняют обосновывающие тексты, прошедшие через горнило просвещения и историзма».

(Ассман Ян. Культурная память: Письмо, память о прошлом и
политическая идентичность в высоких культурах древности.
/ Пер. с нем. М.М.Сокольской. М. 2004, с.)

 

3. ЧТО ТАКОЕ КАНОНИЧЕСКИЕ ТЕКСТЫ?

«Канонический — микроканонический, узаконенный, установленный, непреложный, каноничный».

(Словарь синонимов русского языка. Практический справочник. М.2011г.)
(Словарь русских синонимов.)

«Канонический, -ая, -ое. 1. см. канон. 2. В текстологии: принятый за истинный, твёрдо установленный. Канонические тексты».

(Толковый словарь русского языка С.И.Ожегова.)

«Канонический (от греч. kanon) — заключающий церковные правила. Канонические книги суть те, подлинность которых достоверна».

(Словарь иностранных слов, вошедших
в состав русского языка. А.Н.Чудинов. 1910г.)
(Объяснение 25000 иностранных слов,
вошедших в употребление в русский язык,
с означением их корней. А.Д.Михельсон. 1865г.)

«Канонический — 1) основанный на канонах, т.е. на правилах, установленных апостолами или церковными соборами; 2) относящейся к церковным песням в честь какого-нибудь святого, упоминаемого в каноне».

(Словарь иностранных слов, вошедших
в состав русского языка. Ф.Павленков. 1907г.)

«Канонический — 1. Твёрдо установленный, принятый за образец. Канонический текст (подлинно авторский текст в его последней редакции, общепринятый для всех изданий этого произведения). 2. Являющийся каноном (2 зн.). Каноническое право в православной церкви. 3. Признанный церковью в качестве священного писания, входящий в состав канона (3 зн.). Канонические книги».

(Большой толковый словарь русского языка. С.А.Кузнецов. СПб. 1998г.)

«Канонический — 1) основанный на постановлениях апостолов и вселенских соборов, которыми уяснялись основные положения христианского православного вероучения и определялся распорядок внутренних отношений между христианскими общинами и отдельными членами этих общин в первые века христианства; 2) заключающийся в так называемых канонических книгах». 

(Полный словарь иностранных слов, вошедших
в употребление в русском языке. М.Попов. 1907г.)

«Канонический, каноническая, каноническое (от греч. kanonikos). 1. установленный канонами церкви (церк.). Каноническое право. 2. Входящий в состав канона (в 3 знач.; церк.). Канонические книги. 3. перен. (в качестве кратк. форм употр. каноничен, канонична, канонично). Обязательный, твердо установленный, принятый за образец (книжн.). Канонический текст стихотворений Пушкина». 

(Толковый словарь русского языка Ушакова Д.Н. 1935-1940гг.)
(Большой словарь иностранных слов. ИДДК. 2007г.)

«Глава 5. Единство и разнообразие общества. § 6. Общие места в сакральных и канонических текстах. Сакральные и канонические тексты составляют основание литературных канонов и литературного творчества. Каждый из таких текстов составляет основу цивилизации определенного региона мира. Библия как сакральный текст в первой ее части — Ветхом Завете — объединяет истоки иудейской и христианской литературы. Веды и Упанишады — первоисточник философских систем Индии — являются основополагающими текстами для развития индийской культуры. Конфуцианское «тринадцатиканонье» «Шисаньцзин» и «Даодэцзин» — исток Даосизма — составляют фундамент дальневосточной иероглифической культуры. Начиная со II в. н.э. эта культурная традиция дополняется Буддизмом, сформировавшим свою линию литературы и духовной культуры на китайском языке и зависящим от китайской иероглифики культурных традиций Кореи, Японии и Вьетнама.
Три главных источника книжности, дошедшие до нас в прямой передаче, дополняются, с одной стороны, новыми религиозными течениями и религиозными толками, а с другой стороны, поддерживаются теми истоками культуры, которые либо были забыты и реконструированы, как шумерская, египетская, вавилонская, хеттская, финикийская, сабейская и другие ближневосточные цивилизации. Древнеперсидская, зараострийская цивилизационные линии пребывают сейчас в виде фрагментов, вкрапленных в семиотику.
Ряд регионов мира составляют продукт этих цивилизаций как иррадиирующих и оживляющих местные культуры. Такова Индонезия. В Японии дополнительно к Конфуцианству развился Синтоизм с основополагающим текстом («Кодзики», «Фудоки»).
Процессы дифференциации и развития рукописной книжности многочисленны и своеобразны. Но у них есть некоторые сходные черты в содержании. К этим сходным чертам надо отнести следующее:
A) Все содержательные установления в области гносеологии, морали и позитивных знаний в письменных традициях формируют духовную культуру.
B) Все явления всех письменных традиций опираются на принципиальное единство ноэматического содержания устной фольклорной культуры с ее принципами гносеологии, практической морали и позитивных знаний.
C) Любые традиции рукописной книжности обладают сходным аппаратом описания мира в так называемой нумеративной картине мира.
D) Каждая традиция имеет свою догматику, т.е. твердую совокупность положений правильного истолкования исходных и канонизированных текстов.
E) Каждая традиция, так или иначе, содержит свою совокупность брачных установлений, не сходных с другими традициями и поэтому формирующих типы эмоциональной психической подготовки в семье и разные правила социализации личности.
F) Благодаря особенностям брачных правил, семейного воспитания и вхождения в общество каждая каноническая традиция имеет свой тип совместимости с другими традициями.
G) Каждая традиция имеет свой лингвистический канон, свои методы логистики и свой принцип формирования речевой эстетики.
H) Каждая традиция имеет свою терминологию, представляющую философские начала и этические начала духовной морали. Эти характеристики литературных канонов разделяют и связывают разные цивилизации. Различия цивилизаций делают невозможным их унификацию в смысле ответов на вызовы, идущие, прежде всего, от массовой коммуникации. Глобальность массовой информации, построенной сейчас в основном на протестантском идеале и развитой в направлении этого идеала, вызывает стихийные процессы сопротивления в случае смысловой несовместимости с догматикой той цивилизации, которая является несходной с установками современной массовой информации…
Этот опыт и все, что изложено выше, показывает, что представление каждой традиции как культурно-исторического целого невозможно без специального метаязыка, позволяющего объяснить содержание одной традиции представителям другой.
Сложность этого вопроса состоит и в том, что каждый носитель традиции как личность с особым духовным складом не может рассматривать свою традицию как факт, который подвергается научному или хотя бы историко-филологическому анализу, — он доверяет своей традиции и живет в ней. Другие традиции он может рассматривать как факт чужой культуры, но своя традиция для него есть его духовная сущность, даже не подлежащая анализу без разрушения его личности.
Создание метаязыка для сакрально-канонических традиций — особая, очень сложная задача, требующая нового терминологического ряда. Такого ряда нет, но его, видимо, предстоит построить. С помощью такого метаязыка нельзя будет нейтрализовать отношение «свое — чужое» в духовной морали, но можно ознакомить носителей одной традиции с другими традициями и этим снять неприятие к инорелигиозным и инотрадиционным людям.
Структура такого метаязыка должна позволить систематизировать общее и различное в религиях и традициях, ввести в преподавание культурологии основные сведения о несвоих традициях и религиях, сохранив при этом то, что неудачно называется «свободой совести»». 

(Рождественский Ю.В. Принципы современной риторики. М. 1999г.)

«Вопрос о «каноническом тексте» литературных произведений дебатируется столь часто в работах и даже газетных статьях текстологов, занимающихся литературными произведениями нового времени, что выразить свое отношение к этому вопросу текстологу древнерусских памятников совершенно необходимо.
Термин «канонический текст» заимствован литературоведами Нового времени у богословов. Под этим термином богословы подразумевают тот текст канонических книг, который официально принят церковью. Казалось бы, древняя русская литература в целом ближе к церковным текстам и, следовательно, понятие «установленного церковью» текста ей должно быть более свойственно, чем литературе Нового времени. На самом деле понятие «канонического текста» в текстологии древнерусских памятников не применяется совершенно.
Конечно, церковное происхождение понятия «канонический текст» сейчас уже не принимается во внимание. Никто из текстологов Нового времени не вносит в это понятие каких-либо церковных представлений. Под каноническом текстом классического произведения понимается текст раз и навсегда закрепленный, установленный для всех изданий, твердый, стабильный, обязательный для изданий. Установление канонического текста классического произведения Нового времени необходимо главным образом в практических целях массовых изданий. Тексты классических произведений издаются по многу раз. Невозможно, чтобы текст для каждого издания готовился заново. Крайне вредно в педагогическом отношении, чтобы тексты классических произведений (особенно стихотворных), которыми пользуются школьники, разнились между собой. Надо устранить возможность произвола тех текстологов, которые любят «украшать новациями» собственные издания классических произведений. Страсть к открытиям, особенно опасная при наличии многих рукописей, корректур, различных прижизненных изданий того или иного автора, к сожалению, обуревает начинающих текстологов не менее, чем и начинающих представителей некоторых других гуманитарных специальностей».
Массовые издания памятников древнерусской литературы гораздо реже, чем издания памятников новой классической русской литературы. В связи с этим нет такой необходимости «вырабатывать» и канонизировать специальный текст для изданий. Но, кроме того, существуют особые, специфические для древней русской литературы, препятствия к выработке и канононизации определенного текста.
Если говорить об «авторской воле» и о «последней авторской воле» как специальном требовании канонизации текста, то эти понятия, крайне смутные и в отношении памятников Нового времени, совершенно неприменимы к памятникам древним. В самом деле, даже самое понятие «автора» в древнерусской литературе весьма относительно. Что такое «автор» посланий Ивана Грозного? Это один Грозный или Грозный с помощниками, которые записывали то, что Грозный диктовал, наводили для него справки, вставляли цитаты, дорабатывали текст? Был ли единый автор у «Повести о разорении Рязани Батыем»? Не приходится ли иногда особое внимание уделять работе редакторов; как разделить работу автора и работу редакторов? Следы коллективности в работе над древнерусскими литературными произведениями слишком явственны, и слишком явственна текучесть, изменчивость древнерусских текстов, затормозить которую изданием одного канонического текста вряд ли возможно и необходимо.
Вместе с тем, если бы воля авторов и редакторов древнерусских литературных произведений и была установима, то она в очень многих случаях оказалась бы отнюдь не художественной, «литературной» волей, а волей, стремящейся выразить чужое мнение — мнение заказчика, идеологического доминатора или мнение той социальной среды, к которой автор принадлежал. В Древней Руси не было той «фокусировки» авторской воли в индивидуальном сознании автора, которая могла быть только в новое время с его обостренным сознанием личности творца. К древнерусским литературным произведениям в еще большей мере, чем к произведениям новой русской литературы, можно отнести положение Б.В.Томашевского: «Произведение создает не один человек, а эпоха, подобно тому как не один человек, а эпоха творит исторические факты».
Далее. Канонический текст древнерусских литературных произведений нельзя создавать еще и потому, что каждое литературное произведение Древней Руси является одновременно в той или иной степени и историческим источником. И здесь дело не только в том, что древнерусскими литературными памятниками гораздо чаще литературоведов пользуются историки-источниковеды, а в том еще, что по самой своей природе литературные памятники Древней Руси стоят на грани литературных и деловых, литературных и исторических. Что же стало бы с историческими источниками, если бы стали стандартизировать их текст, утверждать («канонизировать») для пользования им только один его вид, тем более текст, который жил живой жизнью в течение 500–600 лет?
Значит ли все то, о чем мы говорили выше, что следует мириться с субъективизмом текстологов и не требовать от них объективных результатов? Конечно нет! Именно потому, что в Древней Руси тексты памятников особенно неустойчивы, что они служат не только целям удовлетворения потребностей в литературе, но и историческими источниками, — мы должны удесятеренными усилиями добиватья объективных результатов и всячески бороться с субъективизмом. Однако только научное изучение приводит к объективным результатам, а не инструкции, правила публикации текстов и официальные канонизации определенных текстов. Инструкции, правила публикаций и «канонизации» могут создать лишь внешнее единообразие текстов, что, несомненно, в известных пределах также чрезвычайно важно, но это внешнее единообразие может явиться результатом простой канонизации одного субъективного подхода из многих, а отнюдь не торжеством научной объективности. Инструкции полезны только тогда, когда они являются результатом объективного и конкретного изучения.
Субъективизм возникает в результате недостаточного понимания явления, в результате незавершенности научного исследования. Чем лучше изучена история текста произведения, тем меньше будет различий между отдельными изданиями этого текста. Конечно, в зависимости от целей издания, его типа, издатель и впредь будет предпочитать то одну редакцию произведения, то другую, а иногда издавать памятник по всем редакциям и прибегать к разным приемам упрощения текста и т. д. Но это и не страшно. Страшно другое: когда одна и та же редакция издается по разным спискам, когда не существует единства в понимании истории текста и т. д. Повторяю: только научное понимание приводит к объективной истине и, следовательно, к объективным результатам. Так, например, вопрос о том, надо или не надо исправлять текст в издании, часто только потому и стоит, что мы не уверены в необходимости и обоснованности некоторых исправлений. Если бы мы точно знали историю текста — этого вопроса не стояло бы. Точно так же и в вопросе: издавать ли «Душеньку» Богдановича по последнему варианту или так, как она была издана впервые? Вопрос рушится, как только мы узнаем все то, чем руководствовался Богданович при своем последнем, старческом исправлении «Душеньки». Тот же вопрос и тот же ответ могли бы быть повторены и получены относительно многих других произведений.
Заключим наше рассуждение следующим утверждением: всякое издание должно быть научным, т. е. должно основываться на научном текстологическом изучении произведения — будет ли это научно-популярное издание массового типа или издание для специалистов. Тексты в них могут быть различными (может издаваться та или иная редакция или все редакции, правила передачи текста могут быть «облегченными» или требовательными), но научное понимание этих текстов должно быть по возможности единым, т. е. должно основываться на полной изученности всех связанных с ним фактов.
Текстологическое изучение любого произведения ведется совершенно независимо от того, для какого издания это текстологическое изучение предназначается и предназначается ли оно вообще для какого-либо издания. Любое издание, любой тип издания должны пользоваться одними и теми же объективными результатами научного исследования»…
Ветхий Завет состоит исключительно из книг, написанных людьми с пророческим призванием и даром (и потому движимых Духом Божьим). Книги Нового Завета также были написаны людьми, имевшими пророческое призвание и дар, в первую очередь апостолами. Из восьми авторов книг Нового Завета трое (Матфей, Иоанн и Петр) входили в число двенадцати избранных учеников (апостолов) Господа Иисуса Христа (Лук. 6,13-15). Павел был великим апостолом язычников, наряду с двенадцатью призванный Иисусом (см. Рим. 1,5; 2 Тим. 1,11). Иаков, автор одного из Посланий, брат Иисуса Христа, был, как свидетельствует Гал. 1,19, тоже известен как апостол: некоторые даже полагают, что он — одно и то же лицо с Иаковом, сыном Алфеевым, т.е. один из двенадцати. Автор Послания Иуды был братом Иакова. Некоторые полагают, что он — названный в Лук. 6,16 апостол Иуда. Во всяком случае, он был очень близок к апостолам (ср. Деян. 15,27). То же можно сказать и о евангелистах Марке и Луке: хотя они не названы апостолами, они были близкими дурзьями и соратниками апостолов: Марк — апостола Петра (ср. 1 Пет. 5,13) и Павла (2 Тим. 4,11; Филим. 24), Лука — апостола Павла (те же стихи). Апостольское авторство книг все равно не было решающим аргументом при определении вхождения книги в канон: Церковь Христова основана на фундаменте, заложенном апостолами и новозаветными пророками (Еф. 2,20; ср. 3,5). Это значит, что эти ученики Христа, хотя и не были апостолами, тем не менее, имели пророческое призвание и участвовали в создании Церкви. Следовательно, хотя их книги не являются апостольскими, но обладают апостольским авторитетом и написаны с одобрения апостолов.
Именно из-за этого требования (каноническая книга должна иметь пророческий характер) богодухновенность Второго Послания Петра долгое время ставилась под сомнение. Лишь после того, как отцы Церкви убедились, что книга действительно написана самим Петром (ср. 1 Пет. 1,1), она прочно заняла свое место в Новом Завете.
Критерий авторитета. Случалось, что пророческое призвание автора священной книги было сложно выявить, или не было единого мнения по вопросу о том, кто же является автором этого произведения, как, например, о Послании к Евреям. В этих случаях большую роль играл другой критерий, а именно — божественный авторитет книги. Каждая книга Библии говорит в повелительном тоне и от имени самого Бога, часто даже с безапелляционным «так говорит Господь», «было слово Господне ко мне» или «сказал мне Господь». В исторических книгах мы встречаем повелительные высказывания о действиях Господа, в пророческих и поучительных — такие же повеления относительно того, как должны поступать верующие. Хотя новозаветные книги опираются на авторитет апостолов, за ними тоже, в конечном счете, усматривается абсолютный авторитет, которым является Бог. Апостолы и пророки признавали только один авторитет — своего Господа (ср. 1 Кор. 14,37; Гал. 1,1.12).
Распознать этот истинный, божественный авторитет не всегда легко. Многие апокрифические книги тоже претендуют на божественный авторитет, но это далеко не такой сильный довод, как пророческий характер книги. Поэтому некоторые книги, претендующие быть божественным откровением, все же были отвергнуты из-за несоответствия другим критериям. Были и книги, у которых положение было как раз обратным: относительно них с самого начала не было ясно, наделены ли они этим авторитетом. Примером тому может послужить книга Есфирь, в которой имя Господа вообще не упоминается ни одного раза. Лишь после того, как стало очевидным, что в ней отчетливо выражены милосердная забота Бога о Своем народе и Его планы и намерения, книга Есфирь заняла свое место в ветхозаветном каноне.
Тот факт, что некоторые книги Библии признавались каноническими лишь после долгих колебаний, вовсе не должен нас беспокоить: он указывает на то, что составление производилось не наспех, а было большим, кропотливым трудом. Если книга не могла подтвердить свою богодухновенность, она отвергалась.
Бог дал своему народу для этой цели особые полномочия. Богобоязненные иудеи и христиане, разумеется, не всегда были выдающимися личностями, но, бесспорно, могли определить богодухновенность книги, если таковая действительно существовала. Когда Христос спрашивал фарисеев, крестил ли Иоанн людей, имея на то человеческие или божественные полномочия («крещение Иоанново откуда было: с небес, или от человеков?» — Матф. 21,23), и те отвечали, что не знают, Он также отказался сказать им, какой властью (чьим авторитетом) действует. Другими словами: если люди, видя божественный авторитет книги, не доверяют ему, то их неспособен переубедить и любой другой признак или аргумент.
Другие критерии. Существуют еще несколько критериев каноничности книги, играющие большую роль в том случае, если пророческий характер и/или божественный авторитет книги трудно поддается выявлению, как это было с книгой Есфирь. Третий критерий — это духовная сила книги. «Слово Божие живо и действенно» (Евр. 4,12), поэтому чтение богодухновенных книг может привести человека к вере в Иисуса Христа, так как «все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности» (2 Тим. 13,16). Петр говорит о «слове Божием, живом и пребывающем вовек», и сравнивает его с «чистым словесным молоком» (1 Пет. 1,23; 2,2). Таким образом, истинно канонические книги отличаются тем, что они изменяют, воспитывают людей, обновляя их жизнь. Этот признак не всегда лежит на поверхности: лишь после того, как было установлено, что книга Песни Песней не созерцательна, но, напротив, возвышенна и глубоко духовна, она смогла занять свое место в каноне.
Четвертым критерием каноничности священной книги является историческая и догматическая достоверность ее содержания. Этот критерий использовался в основном в негативном смысле: каждая книга, содержание которой очевидно не согласовывалось с более ранними Божьими откровениями, объявлялась неканонической на основе простого рассуждения, что Слово Божье должно быть истинным и последовательным. Книга Иудифь, например, содержит много исторических неточностей, в то время как некоторые другие книги содержат совершенно небиблейское повеление молиться умершим. Если книга не содержала исторических искажений, то из этого вовсе еще не следовало, что она является канонической, но если такие искажения исторической действительности обнаруживались, она тотчас отвергалась. Поэтому учение апостола Павла прошло все мыслимые виды испытаний — на основе рукописей иудеи пытались выяснить, соответствует ли его новое учение древним откровениям (Деян. 11,17), чтобы принять «слышанное слово Божие» не как «слово человеческое, но как слово Божие» (1 Фес. 2,13). Многие апокрифические книги были отвергнуты из-за их лжехристианской догматики и исторических ошибок — несмотря на то, что зачастую они говорили очень авторитетно. Наконец, существует еще критерий первоначального принятия книги. Как была воспринята книга людьми, к которым она в первую очередь обращалась? Ведь именно они лучше всех могли определить, является ли она Словом Божьим или нет. Поэтому поздние поколения попытались выяснить, как каждая книга была воспринята своими первыми читателями. Так как средства сообщения и связи в те времена были развиты очень слабо, добыть информацию на эту тему было очень сложно. Это было одной из важных причин тому, что некоторые новозаветные книги были признаны каноническими лишь по истечении довольно большого срока. Кроме того, этот критерий использовался преимущественно в негативном смысле: если какая-либо книга не принималась первыми верующими без проволочек и во всех церквях, ее тотчас объявляли неканонической.
Но, с другой стороны, безоговорочное принятие книги верующими какой-либо из первых поместных церквей еще не являлось гарантией тому, что книга могла быть признана богодухновенной. В последующих поколениях некоторые христиане признавали авторитет книг, вопрос о принятии или отвержении которых апостольской церковью оставался открытым; со временем, однако, выяснилось, что некоторые из них были неканоническими.
Необходимость канона. Этот последний пункт уже показывает, что существовала большая нужда в общепринятом списке канонических книг, чтобы на их основе достичь единства всех христианских церквей и групп. В отношении канона Ветхого Завета эта проблема была не так велика, потому что израильтяне образовали маленький и тесный круг общения, и их книги первоначально имели лишь небольшое распространение. Эта проблема возникла для них лишь после 70г. н.э., когда после полного разрушения Иерусалима иудейские общины были рассеяны по всему миру. Другой причиной было то, что в обращении было очень много христианских писаний. Поэтому для евреев возникла необходимость разработки официального ветхозаветного канона, который и был позже установлен Талмудом. Для рассеянных по всему лицу земли христиан необходимость такого официального списка богодухновенных новозаветных книг была еще больше».

(Вопрос о «каноническом тексте». 2012г.)

* * *