Статья 2.9. Тантра как Мистическая Традиция. (ч.6).

продолжение

5.4. ИНТЕРНЕТ-ФОРУМЫ И САЙТЫ.

5.5. ЗАРУБЕЖНЫЕ ИСТОЧНИКИ.

«Дэн Радьяр. Мистицизм и эмпиризм. Европейская культура достигла своего полного развития благодаря процессу взаимодействия и взаимообмена с культурой арабского мира, в частности, с суфиями (в течение XII и XIII вв., когда участники крестовых походов возвращались в Европу); появились мистики, которые смогли использовать мифы и догмы официального христианства как базис для развития (нередко после долгих лет интенсивных и упорных поисков и практики того, что обычно называют «мистическим опытом» или «мистическими переживаниями»). Эти часто временные, но в некоторых случаях повторяющиеся переживания интерпретировались самими мистиками как достижение «объединяющего состояния» сознания. Достижение этих состояний, как полагали, требовало более или менее полного отвлечения сознания от биологических стремлений и личных привязанностей и практики тотального отождествления с высшим символом религии мистика — Христом (в некоторых случаях с Матерью Христа) либо духовного погружения в неописуемую запредельную и неизменную «Реальность», включающую в себя все религиозные символы и божественные персоналии.
Мистический путь и мистический опыт описаны достаточно подробно — конечно, в той мере, в какой это возможно. Эти описания часто используют чисто негативные понятия, чтобы передать ту высшую запредельность, которая достигается в переживании, — превосхождение «имени и формы» (если пользоваться терминологией древней Индии). Однако обычно не объясняется и даже не упоминается то обстоятельство, что мистики («мистики» в строгом и точном значении этого слова) всех стран всегда исходили в своих стремлениях как из принципов своей религии, так и из фундаментальных оснований своей культуры и поддерживали их. Св. Тереза Авильская не была бы возможна без существования самой католической церкви и культурного контекста средневековой Испании, так же как и Рамакришна был бы невозможен без его ранней погруженности в конкретные доктрины Индуизма, который он впитал с юности. Тем не менее, апологеты мистического пути правы, утверждая, что, вопреки различиям в культурном и религиозном контексте, сами переживания мистиков в кульминационные моменты экстатического состояния сознания удивительно сходны. Они, однако, могут быть, в сущности, сходны лишь поверхностно, в той мере, в какой слова и интеллектуальные понятия могут передать переживание. Таким образом, это подобие может характеризовать скорее природу человеческого ума как интерпретатора того, что лежит за его пределами, чем природу самого переживания. Более того, известные нам и дошедшие до нас описания касаются мистических переживаний, которые люди имели в относительно недавние времена — в основном за последние три тысячелетия и, во всяком случае, не ранее 3102г. до н.э., когда, как традиционно считается, началась Кали-Юга и воплотился Шри Кришна. Что значат эти пять тысяч лет по сравнению с десятками тысяч, на протяжении которых на Земле жили миллионы людей, об опыте которых нам не известно ничего?!
Даже если принять, что «конец» мистического пути не зависит от культуры, религии (и вообще от всей системы коллективных и личностных обусловленностей), с которых мистик начинает свой путь, этот конец не смог бы быть достигнут без этого первоначального фона, без предусловий, символов, без психологической (и, более того, психической) поддержки религии и культуры. И в том случае, когда институт церкви, конкретные интересы официальной религии и культуры, как это часто бывает, делают мистический путь трудным, это происходит потому, что он, как кажется, бросает вызов строгим догматам и даже политическим структурам общества. Мистики нуждаются в психической поддержке религии и культуры, даже если эта поддержка затем используется для разрушения рамок официальных культуры и религии, для провозглашения той реальности, которая находится за пределами всех социокультурных и религиозных символов и форм.
Великие европейские католические мистики молились в более или менее традиционной манере и неявно верили в безусловную ценность, власть и эффективность христианских мифов, церкви, в их сакраментальность. Это справедливо для всех мистиков, у которых были экстатические переживания «единства» и/или тождества с божественным на их пути, начавшемся на уровне их родовой и вполне традиционной религии. Поэтому великие мистики, являющиеся «цветами» религии и культуры, существенно отличаются от «листьев», представленных их более ординарными собратьями по вероисповеданию. Но эти «листья» (или ветви) должны развиться прежде, чем появятся «цветы» — мистики; без них мистики не могли бы возникнуть.
Оккультный Путь. Сегодня особенно трудно понять фундаментальное различие между человеком, имеющим типично мистические переживания, и подлинным оккультистом, так как представители глубинной психологии, особенно Юнг, пытались свести все метафизические и онтологические проблемы к уровню одной лишь психологии. В частности, комментарий Юнга к «Тайне Золотого Цветка» характерны следующим вполне определенным высказыванием, в котором проявляется полное отсутствие у него интереса и даже презрение к восточной метафизике: «Мое восхищение великими восточными философами так же велико и несомненно, как и мое отношение к их метафизике совершенно индифферентно. Я воспринимаю их как символических психологов, которых совершенно неправильно было бы понимать буквально. Если то, что они имеют в виду, действительно является метафизикой, было бы совершенно бесполезно пытаться их понять».
На критику он возражал, что его подход является чистым «психологизмом», который он считал «столь же детским, сколь и метафизику», и подчеркивал, что есть смысл придавать душе ту же значимость, что и эмпирическому миру, и принять, что первая столь же «реальна», как и последний». Однако, когда он обращается к процессу, ясно описанному в китайском трактате как постепенное формирование «алмазного тела», неразрушимого тела-дыхания, которое развивается в Золотом Цветке, Юнг напыщенно утверждает, что «это тело является символом замечательного факта» и затем соотносит это с переживанием апостола Павла, которое с оккультной точки зрения имеет совершенно иную природу.
Многие культуры и коллективные формы социальной организации возникали или создавались именно как среда, поддерживающая человеческие существа с особыми качествами, необходимыми для Пути. Тибетская культура, по крайней мере, после введения там Буддизма, представляется именно такой «защитной оболочкой» — коллективным «плодом», внутри которого могут развиваться многие «семена». Так, состояние тулку, если оно действительно подлинно, отражает достижение такого уровня эволюции, на котором центр бытия переносится на сверхфизический уровень, хотя внешне, в формах культурно-религиозной активности, воплощенный тулку действует в относительно нормальном человеческом теле и через него. Говорят, что тулку является эманацией одного из небесных Будд, например, Авалокитешвары, Будды Сострадания. Эта эманация инкарнирует, воплощается в цепочке человеческих существ (а в некоторых случаях — в нескольких людях одновременно).
Таких людей нельзя назвать мистиками, даже если некоторые их переживания подобны (или тождественны) переживаниям христианских, суфийских или индуистских мистиков. Природа переживаний, возникающих даже в высших формах тибетского Буддизма, двойственна, так как сангха (религиозное сообщество) — это скорее плод, чем совокупность «семян». Тибетский Буддизм — это религия; тибетское общество остается (или, точнее, было) культурой.

* * *

Теология дуалистична и доктринальна, мистицизм недуалистичен и является сферой непосредственного переживания. Теология — догматична и организована формально, мистицизм указывает на область невыразимого и таинственного, за пределами всех догм и форм вероисповедания. Теология — это рациональное выражение абсолютной веры; мистицизм вдохновляет переход от веры к личному постижению. Теология создает административную иерархию как посредника между человеком и Богом. Мистицизм провозглашает духовное равенство всех людей и их возможность прямой связи с Божественным. (Харидас Чаудхури. «Восточная теология и индийский мистицизм»).
Освобождение — это не эскапизм, оно есть сознательная трансформация элементов, составляющих наш мир и наше бытие. Это — великая тайна… мистиков всех времен». (Лама Анагарика Говинда).
Чтобы вернуться к Божественному, мы не должны регрессировать в инфантильность. Мистицизм — это отнюдь не регрессия в потакании Эго, а эволюция в превосхождении Эго». (Кен Уилбер. «Проекция Атмана»)».

(Что такое просветление? / Под ред. Дж.Уайта.
М. Изд-во Трансперсонального Института. 1996г. 326 стр.)

«Предисловие к первому изданию (1910г.). Эта книга состоит из двух частей, каждая из которых цельна сама по себе, хотя до известной степени они дополняют друг друга. В то время как вторая, более объемная часть содержит подробное исследование сущности и развития человеческого духовного и мистического сознания, первая должна представлять собой введение в основы мистицизма. Рассматривая его поочередно с точки зрения метафизики, психологии и символизма, я предпринимаю здесь попытку собрать в одном томе информацию, разбросанную по многим монографиям и учебникам, написанным на разных языках, и дать в компактной форме, по крайней мере, элементарные понятия о каждом из тех предметов, которые наиболее тесно связаны с изучением мистиков.
Для пользы тех, кто питает чисто литературный интерес к мистицизму и кто хотел бы найти разгадку символических и аллегорических элементов в писаниях созерцателей, прилагается небольшой раздел наиболее употребительных символов. И наконец, живучесть ошибочного воззрения, не отличающего мистицизм от оккультной философии и психических явлений, заставила меня провести существенное разграничение между мистицизмом и всеми формами магии.
Наверное, следует кое-что сказать о точном значении термина «мистицизм» как он понимается здесь. Одно из наиболее неправильно употребляемых слов в английском языке, оно часто обозначало различные или даже взаимоисключающие понятия в религии, поэзии и философии; его пытались использовать в качестве самооправдания и различного рода оккультизм, и выхолощенный трансцендентализм, и плоский символизм, и религиозный и эстетический сентиментализм, и бездарная метафизика. С другой стороны, этим словом беспрепятственно пользовались как презрительным термином те, кто критиковал эти направления. Хочется надеяться, что рано или поздно понятие «мистицизм» будет восстановлено в его старом значении: наука и искусство духовной жизни.
А пока те, кто употребляют термин «мистицизм», вынуждены в порядке самозащиты объяснять, что они подразумевают под ним. В широком смысле я понимаю его как выражение врожденного стремления человеческого духа к полной гармонии с трансцендентным порядком, независимо от того, какой теологической формулой этот порядок выражается. Это стремление, если верить великим мистикам, постепенно охватывает всю сферу сознания; оно овладевает всей их жизнью и в переживании, называемом «мистический союз», достигает своей цели. Как бы эта цель ни называлась — христианским Богом, Мировой душой пантеизма или философским Абсолютом, — желание достичь ее и продвижение к ней (столь нескорое, поскольку это подлинный жизненный процесс, а не интеллектуальная спекуляция) составляют истинный предмет мистицизма. Я считаю, что это продвижение и есть истинное направление развития самой высокой формы человеческого сознания.
Предисловие к двенадцатому изданию (1930г.). За девятнадцать лет, прошедших после первой публикации этой книги, изучение мистицизма — не только в Англии, но и во Франции, Германии и Италии — претерпело большие изменения. Если раньше мистицизм считался как его критиками, так и приверженцами побочной ветвью религии, то сейчас он все более единодушно воспринимается теологами, философами и психологами как представляющий в своей интенсивной форме сущностно важный религиозный опыт человека. Труды целого поколения психологов религии, последовавшие за новаторской работой Уильяма Джеймса (и в некоторой мере заслонившие ее), уже немало сделали для того, чтобы отделить сущность мистицизма от психофизических явлений, часто сопровождающих мистическое постижение. Мы теперь меньше наших предшественников склонны считать всякий случай аномального поведения следствием религиозного суеверия или болезни; любой ответственный исследователь отличает мистическое состояние от экстаза и не ищет в переживаниях визионеров или в других «сверхъестественных явлениях» подтверждений или разоблачений свидетельств мистических святых. Даже самые беспощадные исследования и разрушительная критика со стороны психоаналитической школы, как стало видно сегодня, принесли свою пользу: они позволили по-новому увидеть подлинно духовную деятельность души, чисто натуралистически объяснив некоторые не самые лучшие психофизические проявления, сопровождающие эту деятельность.
Я все больше убеждаюсь, что никакое психологическое или эволюционное толкование духовной истории человека не может быть адекватным, если оно игнорирует элементы «данности» во всяком подлинно мистическом знании. Хотя мистическая жизнь означает органическое развитие, ее первоначало следует искать в онтологии, в Видении Принципа, как учил когда-то св. Георгий Великий. Ибо реальное утверждение этой жизни происходит не в мимолетном опыте и даже не в трансформированной индивидуальности субъекта, но в постигаемом субъектом метафизическом Объекте.
И все же, несмотря на поправки, вызванные такими сдвигами в философском мировоззрении, и на двадцать лет дальнейших исследований и размышлений, мое общее видение мистицизма остается по существу неизменным. Двадцать лет назад я уже была убеждена, что факты духовного опыта человека указывают на ограниченный дуализм — схему, в которой есть место для свойственного человеку противоречивого понимания Абсолютного и Случайного, Бытия и Становления, Одновременного и Преходящего; и что эти факты означают существование в нем самом некоторой двойственности — высшей и низшей, природной и трансцендентальной самости — чего-то эквивалентного той искре Функляйна, или вершине души, которую мистики всегда полагали орудием своего специфического переживания.
Глава IV. Характерные черты мистицизма. Духовная история человечества демонстрирует две различные фундаментальные позиции по отношению к невидимому и, соответственно, два способа, которыми человек пытается прикоснуться к нему. Мы будем называть здесь эти способы «магическим» и «мистическим». Однако сказав так, мы должны тут же добавить, что, хотя в крайних своих проявлениях эти два способа резко контрастируют, граница между ними определена не столь четко; исходя из одних и тех же положений, они часто вводят исследователя в заблуждение, так как используют один и тот же язык, инструменты и подходы. Поэтому многое из того, что в действительности является магией, совершенно необоснованно приписывают мистицизму. На самом деле они представляют собой два противоположных полюса одного и того же — трансцендентального сознания человечества. Между ними лежат все великие религии, которые можно описать в рамках нашей метафоры как области обычного обитания этого сознания. Таким образом, на одном конце шкалы чистый мистицизм «плавно переходит» в религию или, с другой точки зрения, произрастает из нее. Никакой глубоко религиозный человек не лишен налета мистицизма, и никакой мистик не может не быть религиозным, если не в теологическом, то, по крайней мере, в психологическом смысле этого слова. На другом конце шкалы, как мы увидим позже, религия столь же очевидно перетекает в магию.
Фундаментальное различие между магией и мистицизмом заключается в том, что магия хочет получать, а мистицизм хочет давать — бессмертные и антагонистические позиции, всплывающие в том или ином обличье во все времена. И магия, и мистицизм в своем полном развитии используют весь ментальный механизм, сознательный и бессознательный, для того чтобы добиться своей цели, — и оба утверждают, что дают посвященным способности, не известные обыкновенному человеку. Однако центры, вокруг которых группируются все эти механизмы, побудительные мотивы и результаты, к которым приводят эти способности, различаются в том и другом случае просто поразительно.
В мистицизме воля объединяется с эмоциями в страстном желании подняться над миром ощущений, для того чтобы Я могло достичь единения в любви с единственным, вечным и окончательным Объектом, чье существование мы интуитивно воспринимаем тем, что обычно называлось душой, а теперь чаще именуется «космическим», или «трансцендентальным» чувством. Это поэтический и религиозный темперамент, воздействующий на реальные уровни бытия.
В магии воля объединяется с интеллектом в страстном желании сверхчувственного знания. Здесь интеллектуальный, агрессивный научный темперамент стремится расширить поле сознания, чтобы включить в него сверхчувственный мир, — несомненная противоположность мистицизму, хотя часто использующая его название и стиль.
Позже мы еще рассмотрим подробно характерные черты и значение магии, сейчас же достаточно сказать, что в широком смысле мы можем охарактеризовать как магические все формы своекорыстного трансцендентализма. При этом не имеет значения, какие методы применяются — идет ли речь о заклинаниях древних магов, всеобщем молебне о даровании дождя в православии или о сознательных методах самогипноза последователей «Нового образа мысли» — и какой ожидается эффект, будь то появление ангелов, возможность преодолеть внешние обстоятельства или излечение болезни. Цель всегда заключается в одном и том же — намеренном экзальтировании воли до тех пор, пока она не преодолеет обычные ограничения и не принесет Я или группе что-то, чем они до тех пор не обладали. Магия — это индивидуалистская, или «стяжательская» наука; во всех формах она представляет собой деятельность интеллекта, ищущего Реальность либо для своих собственных целей, либо для целей всего человечества.
Мистицизм, чье великое имя слишком часто используют для обозначения подобной сверхчувственной деятельности, не имеет с ней ничего общего. В действительности он предполагает отказ от индивидуальности — жесткой отделенности от тех «Я, Мне, Меня», которые делают человека ограниченным и изолированным существом. Это в большой степени — движение сердца, пытающегося преодолеть ограничения индивидуальной точки зрения и отказаться от самого себя в окончательной Реальности не ради личного выигрыша, не ради удовлетворения трансцендентального любопытства, не ради того, чтобы вкусить радостей иного мира, но ради одной лишь потребности любить. Под словом сердце мы, естественно, понимаем не только «источник привязанности», «орган нежных чувств» и тому подобное, но скорее внутреннее святилище личности, глубокий корень его любви и воли, единственный источник его энергии и жизни. У мистика «любовь к Абсолюту» — не бесполезные и сентиментальные переживания, но жизненное чувство, которое любой ценой и через любые опасности стремится к единению с объектом любви. Поэтому, в то время как практика магии — так же как и научная практика — не влечет с необходимостью страстные эмоции, хотя, несомненно, и вызывает определенный интерес, мистицизм, как и искусство, не может без них существовать. Мы должны чувствовать, и чувствовать остро, если мы хотим подняться по этому трудному и героическому пути.
Таким образом, мы видим, что два рода деятельности — мистицизм и магия — соответствуют двум вечным страстям Я, желанию любви и желанию знания, отражая по отдельности стремление сердца и интеллекта к окончательной истине. Третья позиция по отношению к сверхчувственному миру — позиция трансцендентальной философии — вряд ли входит в круг тем, затрагиваемых нашим исследованием, поскольку это подход чисто академический, в то время как магия и мистицизм основываются на практике и опыте. Подобную философию часто ошибочно называют мистицизмом, потому что она пытается начертить карты земель, которые исследуют мистики. Ее достижения полезны — насколько вообще полезны все схемы — до тех пор, пока не претендуют на завершенность, ибо здесь единственный окончательный критерий — это личный опыт, личное исследование возвышенной и любящей истину души.
Что же тогда мы в действительности понимаем под мистицизмом? Слово, в равной мере употребляемое по отношению к действиям медиумов и экстазу святых, «культуре интеллекта» и волшебству, мечтательной поэзии и средневековому искусству, молитве и гаданию по руке, крайностям доктрины гностицизма и прохладным рассуждениям кембриджских платоников и даже — как это делает Уильям Джеймс — к высшим стадиям опьянения, очень скоро перестает иметь какой бы то ни было смысл. Его использование только вводит в заблуждение несведущих людей, которые приходят к смутному представлению о том, что любая сверхчувственная теория или практика отчасти «мистическая». Поэтому необходимо, насколько это возможно, зафиксировать истинные черты этого явления и напомнить, что мистицизм в своей чистой форме есть наука об окончательном, наука о единении с Абсолютом и ничего более, а мистик – это тот, кто достиг такого единения, но вовсе не тот, кто об этом рассуждает. Не знать о, но быть — вот отличительная черта истинного посвященного.
Трудность заключается в том, чтобы определить точку, в которой сверхчувственный опыт перестает быть только практическим и интересным продолжением чувственного опыта — так сказать, расширением границ существования — и вступает в ту безграничную жизнь, где Субъект и Объект, желающий и желаемое есть одно. Два состояния разделяет не четкая линия, но бесконечный ряд градаций. Посему мы должны внимательно вглядеться во всех пилигримов на этой дороге, узнать, если сможем, причины, побудившие их отправиться в путешествие, карты, которые они используют, багаж, который несут с собой, и конец, которого они достигают.
Мы уже говорили, что конец, который предстает воочию взору мистика, — это сознательное единение с живым Абсолютом. Иногда он говорит о цели своих поисков как о «Божественной Тьме» или «Бездне Божества», но это все тот же Абсолют, Несотворенный Свет, омывающий Вселенную, и мистик – превосходя, как обычно, все человеческие способности выражения — может описать его только как темный. Однако существует — должен существовать — контакт «в различимом где» между каждым индивидуальным Я и этим Высшим Я, этой Окончательностью. У мистика подобное единение носит сознательный, личностный и законченный характер. «Он ощущает, — говорит св. Иоанн Креста, — определенный контакт души с Божественным и таким образом чувствует и ощущает Самого Бога». В большей или меньшей степени он прикасается к основному Бытию Божества — или, скорее, Оно прикасается к мистику, — а не только к его проявлениям в жизни. Именно это наиболее сильно и ярко отличает его от остальных людей и делает его науку, говоря словами Пэтмора, «наукой о самоочевидной Реальности». Вглядевшись вместе с мистиком в неисследованную основу, из которой проистекает Мир Становления, «вечно порождаемый в вечном Сейчас», мы сможем увидеть только леденящую тьму вечных отрицаний; но он за совпадением противоположностей узрит лик Совершенной Любви.
Точно так же, как гений в искусстве является предельным воплощением способностей, присутствующих в зачаточном состоянии в каждом человеке, мистика можно назвать предельным воплощением, активным выражением способности, скрытой в каждом представителе человеческого рода, — способности к восприятию трансцендентной реальности. Многие люди за всю жизнь так и не ощущают хотя бы прикосновения этого мистического чувства. Тот, кто влюблялся в женщину и ощущал — как действительно должен ощущать каждый влюбленный, — что за вуалью общего термина «девушка» скрывается чудесная и невыразимая словами реальность; тот, кто влюблялся в природу и видел «ландшафт, озаренный божественным светом», — чарующая фраза для того, кто этого не видел на самом деле, но всего лишь научное утверждение для остальных; тот, кто влюблялся в Святость или, как мы говорим, «испытал преображение», — все они в какой-то момент действительно познали один из секретов этого мира.
Таким образом, мистицизм — это не мнение и не философия. Он не имеет ничего общего с поисками оккультных знаний. С одной стороны, это — не только способность созерцать Вечность; с другой стороны, его нельзя отождествлять с какими-либо проявлениями религиозной эксцентричности. Мистицизм — это название органичного процесса, который подразумевает совершенное воплощение Любви к Богу, получение бессмертного наследия человека здесь и сейчас, или если угодно — ибо это означает в точности то же самое, – искусства установления сознательной связи с Абсолютом.
Движение мистического сознания к этому свершению представляет собой не просто внезапно открытый доступ к ошеломляющему видению истины, хотя душа и может удостаиваться таких ослепительных мгновений. Это, скорее, упорядоченное движение ко все более высоким уровням реальности, ко все более тесному отождествлению с Бесконечным. «Мистический опыт, — говорит Ресежак, — завершается словами «Я жив, но не Я, а Бог во мне». Подобное ощущение тождественности, естественное завершение мистической активности, имеет очень важное значение. На ранних стадиях мистическое сознание ощущает Абсолют в противопоставлении Я… По мере того как деятельность мистика продолжается, оно [сознание] стремится отбросить это противопоставление… В конце концов мистическое сознание становится обладателем ощущения Сущности одновременно большей, чем Я, и тождественной с ним — достаточно великой для того, чтобы быть Богом, и достаточно личной для того, чтобы быть мною». Это именно то мистическое единение, которое может быть единственным воплощением мистической любви. История мистицизма — это история проявлений этого закона на уровне Реальности.
Мистицизм носит практический, а не теоретический характер. Мистицизм влечет за собой определенный психологический опыт. Мистицизм — это чисто духовная деятельность. Смысл и способ действия мистицизма — любовь. В этом утверждении заключается одно из основных отличий истинного мистицизма; оно выделяет его среди всех остальных трансцендентальных теорий и практик и отвечает на вопрос, которым оканчивалась предыдущая глава этой книги. Это — усердная, направленная вовне деятельность, движущей силой которой является щедрая любовь, дающая плоды как в духовном, так и в физическом мире, а не впитывающая, направленная вовнутрь активность, стремящаяся только к новому знанию.
Сказав это, мы должны, однако, добавить — точно так же, как когда мы говорили о понятии «сердце», — что слово Любовь в применении к мистикам следует понимать в его наиболее глубоком и полном смысле: как окончательное выражение самого жизненного стремления Я, а не как поверхностную привязанность или эмоции, часто обозначаемые этим именем. Мистическая Любовь — это полная концентрация воли; это глубочайшее желание и стремление души к своему Источнику. Это состояние смиренного приятия, жизненное движение Я, гораздо более непосредственное в своих методах и более достоверное в своих результатах – даже в руках наименее образованных адептов, — чем самое проницательное интеллектуальное видение величайших философских умов. Мистики вновь и вновь настаивают на этом.
«Ибо молчание не есть Бог, равно как и говорение не есть Бог; пост не есть Бог и еда не есть Бог; одиночество не есть Бог и множественность не есть Бог; и нет Его ни в одной из подобных пар качеств. Но Бог сокрыт между ними, и его нельзя найти никакой работой твоей души, но только любовью твоего сердца. Его нельзя познать рассуждением, Его нельзя постичь посредством мысли или понимания. Его можно только полюбить и избрать волей твоего истинно любящего сердца… Даже слепой удар острого дротика страстной любви никогда не попадет мимо цели, которая есть Бог».
Из работ мистиков можно собрать много томов выдержек, которые иллюстрируют третье правило, составляющее их основной принцип. «Существуют люди, — говорит Плотин, — которые ценой всех своих усилий не смогли достичь Видения; их душа не постигла его великолепия, не восприняла его с теплотой, не загорелась пламенем любви к тому, что можно в нем познать». 

(Эвелин Андерхилл. Мистицизм. Опыт исследования природы
и законов развития духовного сознания человека. / Под ред.
В.Трилиса, М.Неволина и В.Данченко. К. София. 2000г. Сайт www.psylib.org.ua.)

* * *

N 36. 01.03.15г.

продолжение см. в статье 2.9. Тантра как Мистическая Традиция. (ч.7, ч.8, ч.9, ч.10, ч.11, ч.12).