Статья 2.7. Тантра как Древняя Философия. (ч.4).

«Есть Восточная мудрость (Китай, Индия, Япония), есть Греческая философия в ее классическом виде и метаморфозы философии в западноевропейских вариантах и, наконец, есть Русская духовность, преобразившая греко-византийскую культуру в принципиально новое качество. Сказанное вовсе не означает, что мудрость со всеми ее атрибутами не существовала и не существует нигде, помимо Востока, равно как духовность отнюдь не поселилась в единственной стране. <…>.
Мудрость не имеет географических ограничений и национальной предопределенности. Тем не менее, в силу религиозно-нравственных традиций и государственно-иерархического способа социального бытия более всего и успешнее всего мудрость возвысила себя на Востоке. Во всем мире многие века читают поучения восточных мудрецов и притчи восточных поэтов, которые тоже запечатлевают серьезные или шуточные советы, назидания, афористические формулы жизни. Этим и ценна подлинная мудрость: она не стареет, она разрушает самомнение псевдомудрости. Мудрец не может существовать без последователей, без учеников, без почитателей. Мудрец претендует на пророчества и проповедническое могущество, и весь строй жизни на Востоке давал возможности для появления учителей-мудрецов, у которых не просто учились совокупности знаний, навыков, а которым следовали, которых боготворили. Восточный мудрец не мог усомниться в своих совершенствах, и потому стиль его поучений никогда не несет неуверенности, противоречивости, относительности. За это порицали Восточную мудрость европейские философы, но магия восточного учительства не обошла многих из них, особенно когда европейская мысль разочаровалась в возможностях рационализма и, испытывая пути иррационализма, неизбежно обратилась к мистическим откровениям и нравственным проповедям Востока. <…>.
Философия начинается с сомнения, с удивления. Философия живет вопросами, а не ответами; вопросы, заданные много веков назад, почти не обновляются, не пополняются, но ответы разнообразятся. Философия сторонится шаблонов, завершенных истин, она изначально знает, что возможна лишь любовь к мудрости, но не сама мудрость. Любовь — это открытие себя и мира, своей и чужой неисчерпаемости. Любовь нельзя заменить знаниями о любви, это относится и к любомудрию. Многоцветие любви и стремление способного на любовь человека не спрятаться от любви, а выпить ее мед и яд позволяют испытать небесное, возвышенное, идеальное, ибо любовь — открытие в себе и в другом высоты неба (Вл.Соловьев)» (см. Корольков А.А. Духовная Антропология. Сайт www.xpa-spb.ru, (Русская Духовная Философия. Восхождение к Духовной Философии. Межвузовская ассоциация «Покров». Сайт www.pokrov-forum.ru.).

* * *

3. «КОНЦЕПЦИЯ» ФИЛОСОФИИ.

(продолжение)

3.3. ЧТО ТАКОЕ ДУХОВНАЯ ФИЛОСОФИЯ?

«Аннотация. Большинство из нас не считает себя философами, но в любом случае философия необходима для того, чтобы понять, какова наша цель и для чего мы живем. «Бхагавад-Гита» — источник, из которого мы черпаем высшее знание, переводится как «Песнь Бога». Как все духовные произведения на планете «Бхагавад-Гита» подчеркивает важность человеческой жизни».

(Шрила Индрадьюмна Свами. Духовная философия человеческой жизни.
Видео. 40 мин. Сайт www.radhakrishna.clan.su.)

«Аннотация. Есть Бог — Изначальное Сознание Вселенной, бескрайний по размерам вечно живущий вселенский Организм. Бог на нашей планете воплощался неоднократно в человеческие тела, стремясь помочь людям разобраться в смысле их бытия на Земле и облегчить понимание законов духовного совершенствования. Многие ценнейшие советы и инструкции Он сообщал человечеству также через пророков — людей, обретших способность говорить с Ним. Пронаблюдаем то, как Он это делал ещё со времён Атлантиды — и до наших дней. Увидим то, что Он учит нас всё время одному и тому же через всех Мессий и пророков, лишь чуть разными словами — с учётом сложившихся в конкретных общественных формациях культурных традиций и конкретных политических ситуаций».

(Классика Духовной Философии и современность.
/ Сост. и ред. В.Антонов. «New Atlanteans». 2007г.)

«Философия — очень древний предмет. Само это слово означает: «Любовь, изучение или стремление к мудрости или знанию вещей и их причин, теоретическое либо практическое». Все, что мы знаем о науке или о религии, пришло из философии. Она лежит позади и над всеми другими знаниями, которые у нас есть или которые мы используем. Саентология — прикладная Духовная Философия.
Первый принцип Саентологии — мудрость предназначена для любого, кто стремится постичь ее. Она одинаково служит и простолюдину, и королю, перед ней не следует испытывать благоговейный трепет.
Второй принцип Саентологии — она должна быть применима. Учение, запертое в заплесневелых книгах, бесполезно, и не имеет никакой ценности, если его нельзя использовать.
Третий принцип — любое философское знание является ценным, только если оно истинно, или если оно работает.
Саентология — это просто значит «Знание о том, как Знать».

(Саентология — прикладная Духовная Философия. Сайт www.sunhome.ru.)

«Многие начинающие изучение, считают философию Йоги очень неясной и сложной для понимания. Боясь запутаться в теориях и догмах, они попросту обходят вниманием данный аспект древнеиндийского учения, приступая непосредственно к практике и полностью сосредотачиваясь на выполнении физических упражнений. Таким образом люди делают свой путь к совершенству более трудным и запутанным, допуская многочисленные ошибки и лишая себя возможности получить максимальный эффект от тренировок. Ведь на ряду с физической, существует также духовная Йога. Она является неотъемлемой частью практики и оказывает огромное влияние на результаты занятий. В связи с этим, перед тем как приступать к тренировкам, человеку нужно обязательно разобраться в философии Йоги. Тем более, что она далеко не так сложна для понимания, как кажется на первый взгляд. На самом деле, Йога построена на очень простых и ясных концепциях. Осознать ее догмы и принципы под силу абсолютно каждому человеку. Стоит отметить, что философия Йоги имеет много общего с концепциями Индуизма и Буддизма. Тем не менее, она далеко не тожественна им».

(Духовная философия Йоги и ее концепции. Сайт www.sudba.info.)

«Современное определение духовности включает в себя и поиск связи нашей личности со сверхъестественным, и стремление соприкоснуться с вечностью, и поиски душевного равновесия и гармонии. Снижение популярности традиционных мировых религий и подъем интереса к экзистенциальной духовной жизни заставил многих людей обратиться к мистическим учениям. Путь мистика был и остается глубоко личным внутренним исканием. Обычно по¬следователь какого-либо мистического учения в одиночку проходит все стадии своего пути, ведущего в конечном итоге к связи (или даже к достижению неразрывного единства) со сверхъестественной силой. Это — глубоко личный внутренний процесс, по крайней мере, таким мы его видим на сегодняшний день. Тяга к познанию собственной души заставила многих людей пристальнее взглянуть на восточные религиозно-философские учения. Они, в первую очередь, способствуют самореализации каждой отдельно взятой личности и не играют той большой социальной и общественной роли, которая характерна для традиционных европейских религий. Мистические искания личности всегда поощрялись восточными религиозными системами, тогда как в европейских конфессиях все экзотическое и мистическое всегда находилось под строгим запретом. Современная европейская школа «нового мышления» включает в себя идеи о духовном самосовершенствовании, взятые из различных культур, главным образом восточных. Она почти что стала новой религией. Тот факт, что она объединила и переработала идеи многих эзотерических учений, означает, что на этих учениях, так или иначе, сконцентрировался интерес современного человека. Приверженцы Буддизма, религиозных песнопений и танцев живут сейчас во всех уголках мира. Йога также повсеместно имеет своих последователей».

(Духовная философия Йоги. Сайт www.fizkultura-vsem.ru.)

«Свою философию Н.А.Бердяев трактовал как подлинно духовную. Он выступил с резкой критикой онтологизма как такого мировоззрения, которое следует преодолеть. В поздних работах Н.А.Бердяев отвергает идею субстанциального «я», а также возможность построения моноплюралистической онтологии, которая проповедовалась философом в период становления собственного учения. В поздних работах им развивается тема о бытии как объективации, «падении» свободы. Однако уже в «Смысле творчества» можно обнаружить несколько возможных интерпретаций бытия и одновременно неоднозначную интерпретацию взаимоотношения бытия и свободы. Н.А.Бердяев утверждает в этой книге примат творчества, источником которого является свобода. Для метафизического обоснования этого тезиса он постулирует примат свободы над бытием. Но сама интерпретация отношения бытия и свободы неоднозначна: в бытии можно усматривать как необходимое составляющее свободы, так и падение, зло. Наряду с неоднозначностью терминологической в данной работе присутствуют и различные теоретические возможности интерпретации бытия. <…>.
Только философия, являющаяся «органической функцией» этой подлинной жизни, может ее выразить. Средством же ее выражения является не дискурсивное мышление, а первоначальная интуиция, духовный опыт, что и кладет Н.А.Бердяев в основу собственных построений. «Моя философия, — подчеркивает он, — не принадлежит к онтологическому типу, к типу философии Парменида, Платона, Аристотеля, Фомы Аквината, Спинозы, Лейбница, Гегеля, Шеллинга и. Вл. Соловьева, хотя это не мешает мне высоко ценить всех этих философов. <…>. Моя философия есть философия Духа. Дух же для меня есть свобода, творческий акт, личность, общение любви».

(Подлинно духовная философия. Сайт www.textism.ru.)

««Человеку на земле не дано спрятаться за другого – от решения и ответственности». (И.А.Ильин). Иван Александрович Ильин принял на себя ответственность за жизнь и судьбу России. Он мог спрятаться от такой сверхответственности, растворившись в заграничном существовании, только при этом растворился бы и сам Иван Ильин, и Россия. Не преувеличенно ли сказано о России? Что значит и значил для такой державы один человек? Ильин значим для России безмерно, не для ее прошлого, а как раз для отыскания ее верного пути сегодня. <…>.
Ильин менее всего писал для современных ему советских людей, бытие которых в большей или меньшей степени было предопределено системой, он писал для нас, сегодняшних, коим уготовано или воссоздать и создать национальную Россию, или исчезнуть в качестве исторического лица, своеобычной культуры. Есть люди, думающие о себе; есть люди, думающие о семье, о близких; есть люди, несущие в себе боли, судьбу и веру Отчизны. <…>.
Какая сила направляла его в этом подвижничестве? Он сам отвечал так: свободное, искреннее верование, соединенное с духовной любовью, духовным горением, пожизненно направляют волю человека, вера стала источником настроений, решений, слов и дел. <…>. Иван Ильин — один из самых цельных русских мыслителей. Он никогда не искал оригинальный философский и политический угол зрения, он обладал естественным зрением и, думаю, сумел увидеть главное в духовной истории России и русского человека. <…>.
Иван Ильин был государственником-правоведом, философом, литературным критиком, публицистом, однако стержнем всех его работ было православие. Россия для него исторически состоялась и способна выстоять в дальнейшем лишь в виде православной державы. Он знал, что создало и удерживало в возрастающей крепости Россию. Это концентрированно выражено в статье 1938г. «Что дало России Православное Христианство?». <…>.
Иван Ильин совершил невозможное — он сумел выразить русскую душу не в поэзии, не в музыке, что удавалось поэтам и композиторам, ибо русская душа поэтична и музыкальна; он сумел сказать о русской душе на языке философии, создать феноменологию души, особый категориальный строй (совестная интуиция, просветленная чувственность, предметная очевидность, философский акт и др.), который не мог в принципе принадлежать никакому самому маститому европейскому философу, включая и величайшего мастера категориальной всеохватности человеческого разума, каким был Гегель. <…>.
Исходная точка для Ивана Ильина в исследовании — искренность и живая любовь к предмету. В этом он противостоит скопищу изолгавшихся социологов, коим безразличен предмет их научных изысканий, это безразличие прикрывается иногда одеяниями объективности, пряча идеологические задания.
Пути спасения России Иван Ильин видел не просто в обновлении экономики или идеологии, а в новом духовном опыте. Истоки ильинского миросозерцания — в глубинной Русской Традиции, восходящей к «Слову о законе и благодати» Илариона. Закон формализует жизнь человека, если нет благодати, т.е. акта личностной встречи человека с Богом, в которой проявляются уже не внешние регулятивы жизни, а сокровенные духовно-нравственные качества личности. Для Ильина невозможна деятельность в сфере права, литературы, философии, педагогики без способности вчувствования в чужую душу, без совестной интуиции. Живая жизнь социальных предписаний (правовых, нравственных, эстетических) разрушается без укорененности их в чувственно-духовном мире человека. <…>.
Иван Ильин, чутким сердцем православного мыслителя, уловил необходимость других — главных — перемен, относящихся совсем не к властям и заморским образцам, а к самому русскому человеку. В статье-про¬поведи (а Ильин о России говорил всегда живым голосом собеседника, пастыря, открывшего предметную Истину) «Русскому народу необходимо духовное обновление» он обращается через границы и десятилетия к нам, переживающим сегодня очередные социальные эксперименты: «Преж¬де всего мы не верим и не поверим ни в какую «внешнюю реформу», которая могла бы спасти нас сама по себе, независимо от внутреннего, душевно-духовного изменения человека. Всё великое и священное идет изнутри — от сердечного созерцания, из глубины — от постигающей и приемлющей любви; из таинственной духовности инстинкта; от воспламеняющейся воли, от узревшего разума; от очистившегося воображения. Если внутри смутно, нечисто, злобно, жадно, скверно, то не поможет никакая внешняя форма, никакой запрет, никакая угроза, никакое «из-бирательное право», особенно всеобщее, равное и прямое… Государство есть не механизм, а организм, и всякая истинная и прочная форма жизни должна быть подготовлена в нем органически».

(Духовная философия Ивана Ильина. Сайт www.bookzie.com.)

«Русская Духовная Философия. Восхождение к Духовной Философии. Мудрость. Философия. Духовность. Есть азбучная истина: философия появилась в Древней Греции, а впервые поименовал себя философом, по свидетельству Геродота, Пифагор. Историко-философские сочинения начинаются, как известно, с Милетской школы, иногда, правда, упоминаются, как самые ранние, семь мудрецов, известнейшим из которых был Солон. При этом ускользает некая несущественность — всех их следует называть философами или кого-то все же философами, а кого-то мудрецами? Чуть далее всплывает имя Гераклита, повлиявшего на судьбы диалектики и всякого рода элитарных концепций, вроде ницшеанства: Гераклит называл себя софосом, то есть мудрецом.
Не смущает многочисленных и подчас придирчивых изучателей философии, а тем более ее дотошных исследователей одно обстоятельство. Рядом с книгами об Античной философии можно поставить менее обширную, но все же не одну полку с книгами о философии китайской, индийской, то есть о Восточной философии. И с датами при сопоставлении получится не все гладко. Конфуций (Кун-Фу-Цзы) жил за 500 лет до Рождества Христова, почти одновременно с Фалесом, а Конфуций — это не исток, а полноводная река того, что принято называть Восточной философией.
Разумеется, европейские философы, избороздившие своей рефлексией глубины мировой мысли, давно обратили внимание на существенные различия восточного пути философствования и древнегреческого, интуитивно отдавая предпочтение Античности как собственно философскому знанию. Было ли здесь дело только в большем родстве культур или причины скрываются поглубже?
Гегель невольно принижал Восточную философию, избрав те измерения, которыми вообще в последние столетия привыкла пользоваться европейская мысль, убежденная в опережении ею остального мира во всех отношениях, в том числе в культуре. Европоцентризм, а ныне еще и американоцентризм в оценке культур свидетельствуют о завышенности самооценок и неспособности понять, почувствовать культуру других народов. В своих лекциях, записанных и изданных слушателями, Гегель выделял Восточную философию с подразделами «Китайская философия» и «Индусская философия», но при изложении содержания этих «философий» тут же отказывал им в праве называться философией, сообразуясь с принятыми в немецкой школе философствования критериями спекулятивности, метафизичности, диалектичности. «То, что мы называем восточной философией, представляет собою вообще в гораздо большей мере религиозный способ представления и религиозное мировоззрение восточных народов». Гегель многократно варьирует слова подобия, кажимости, предполагая, что Восток напоминает философию, похож на нее, и сочувственно советует: для славы Конфуция было бы лучше, если бы его произведения не были переведены, а остались чем-то загадочным в пересказах, упоминаниях.
Каждый человек ищет в философии свое, профессиональный философ — не исключение. И когда человек равнодушен к встрече с философией — это тоже его «свое», его жизненный этап, который у некоторых может затянуться до земного конца.
Есть правота возраста и правота увлечений, но есть и их неправота. Политики любят для достижения властных целей подключать юных с их брожением физиологических сил и ощущением абсолютной значимости, субъективной вечности. Худо, если философ не способен всмотреться в чужие миры, в чужие ценности, даже если он их считает неприемлемыми для своего этапа развития, всмотреться не для того, чтобы оправдать или принять, но, во всяком случае, понять. <…>.
Конфуций, сожалеет и возмущается Гегель, «является, таким образом, проповедником практической мудрости: у него совершенно нельзя найти никакой спекулятивной философии, а есть лишь ходячая мораль в хороших, дельных поучениях». В том-то и дело, что не следует вообще искать на Востоке спекулятивную философию, как, впрочем, и в России.
Язык не ошибается, когда легко соединяет словосочетания Восточная мудрость и Греческая философия. На Востоке, в силу особого жизненного уклада всей его культуры, издревле развивалась Традиция Мудрости. И мудрость не может походить на любовь к мудрости, на любомудрие. Мудрость абсолютна, ее можно излагать, ее можно воспринимать, почитать, следовать ей, но в ней невозможно сомневаться: ибо поколебленная, она тотчас перестанет быть мудростью. Мудрец — это пророк, И мудрость дидактична. Заметим, что и по форме восточные тексты написаны как поучения, назидания, руководства для поступков и мыслей.
Носителем абсолютного знания может быть только Бог, люди несовершенны, им недоступен Абсолют, и печальное впечатление производят невежды, убежденные в своем всезнайстве. Есть сферы знания, где чаще, чем в иных сферах, проявляется самоуверенность невежества, претендующая на мудрость, — это политика, искусство, мораль, философия, медицина. Многие ли сомневаются, терзаются незнанием, возможностью заблуждения, когда шагают к урнам для голосования, не задавая себе даже очевиднейшего вопроса: для чего на избирателей, в том числе и на шагающих к урнам «свободных» и «автономных», тратили гигантские деньги, внушали, зазывали, убеждали? Человек шагает с ощущением собственного выбора и непогрешимости решения, разочарования и сомнения начнутся потом, но из сознания выпадет напоминание об иллюзорной мудрости, и снова, и снова, уверовав в силу целителя, чудодейственного средства, в раскованное слово популярного телевещателя, псевдомудрец принимает решения, советует, призывает, поучает. Болезнью такой псевдомудрости поражены всякого рода руководители, в силу своего положения в обществе, несущие в себе авторитетные, незамутненные сомнениями решения, поступки, указания; педагоги и родители, поставленные в отношение учительства и воспитательства, также чаще других склонны преувеличенно оценивать свои познания, жизненный опыт, пристрастия, вкус. Возраст и вовсе приносит очень многим уверенность в умудренности, независимо от напряженности интеллектуального и нравственного движения к тому календарному возрасту, который побуждает обрести возрастное самомнение.
И все-таки о мудрецах и мудрости можно говорить не иронически. Разумеется, есть Истина и истина, Мудрость и мудрость. Все, выходящее за пределы человеческих возможностей, мы пишем с заглавной буквы, и человеческая мудрость никогда не достигнет божественной Мудрости. Есть накопление преемственности нравственного, житейского опыта, умений и интуиций, которое обретает конкретных носителей, пользующихся почитанием в обществе и доказывающих своими советами, пророчествами звание мудреца.
Мудрость не имеет географических ограничений и национальной предопределенности. Тем не менее, в силу религиозно-нравственных традиций и государственно-иерархического способа социального бытия более всего и успешнее всего мудрость возвысила себя на Востоке. Во всем мире многие века читают поучения восточных мудрецов и притчи восточных поэтов, которые тоже запечатлевают серьезные или шуточные советы, назидания, афористические формулы жизни. Этим и ценна подлинная мудрость: она не стареет, она разрушает самомнение псевдомудрости. Мудрец не может существовать без последователей, без учеников, без почитателей. Мудрец претендует на пророчества и проповедническое могущество, и весь строй жизни на Востоке давал возможности для появления учителей-мудрецов, у которых не просто учились совокупности знаний, навыков, а которым следовали, которых боготворили. Восточный мудрец не мог усомниться в своих совершенствах, и потому стиль его поучений никогда не несет неуверенности, противоречивости, относительности. За это порицали Восточную мудрость европейские философы, но магия восточного учительства не обошла многих из них, особенно когда европейская мысль разочаровалась в возможностях рационализма и, испытывая пути иррационализма, неизбежно обратилась к мистическим откровениям и нравственным проповедям Востока. Новые пути, проторенные Паскалем, Шопенгауэром, Кьеркегором, определили как неклассическое философствование, которое теперь уже стало похожим на Восточную мудрость, но все же осталось философствованием, ибо субъективизация размышлений, соединенная с растерянностью и нарастанием трагических интонаций, совсем не совпадала с Традицией Мудрости.
Философия начинается с сомнения, с удивления. Философия живет вопросами, а не ответами; вопросы, заданные много веков назад, почти не обновляются, не пополняются, но ответы разнообразятся. Философия сторонится шаблонов, завершенных истин, она изначально знает, что возможна лишь любовь к мудрости, но не сама мудрость. Любовь — это открытие себя и мира, своей и чужой неисчерпаемости. Любовь нельзя заменить знаниями о любви, это относится и к любомудрию. Многоцветие любви и стремление способного на любовь человека не спрятаться от любви, а выпить ее мед и яд позволяют испытать небесное, возвышенное, идеальное, ибо любовь — открытие в себе и в другом высоты неба (Вл.Соловьев). Философия — это сверхличная любовь, бескорыстная, как в искусстве, это — эрос духа.
Соблазн отыскать абсолюты, свойственные мудрости, возникает не только у соприкасающихся с философией впервые, но и у тех, кто профессионально погружен в философию, то есть кого принято называть философами (замечу, что изобилие дипломированных «философов» текущего века лишь обнажило нетождественность звания и призвания, дар любви к мудрости не вручается в виде диплома, он дается и созидается). Любовь ярче узнается в аналогии с той ее формой, в которой загадок еще больше, чем в любомудрии, но почему-то принято думать, что о ней говорить проще. Хорошо выразил такую аналогию С.Н.Трубецкой: «Как для любовника возлюбленная кажется воплощенным идеалом и есть на самом деле лишь обыкновенная смертная, как бы ни были велики ее совершенства, так и каждая философская система не есть то абсолютное, за которое ее принимает философ. Но в этом инстинктивном самообмане есть истина. Философ ищет эту общую мудрость, эту Софию и любит ее в рамках своей системы. И он часто бывает нетерпим, односторонен, раздражается на ослепление других, ибо отождествляет свое идеальное представление с самим идеалом истинной мудрости. Такое смешение заключает в себе одно из самых сильных и наглядных свидетельств в пользу идеала. Ибо источник философии есть влечение к этому идеалу, объективность которого ею предполагается». <…>.
В России не было и не может быть в принципе Канта или Гегеля, ибо в России нет потребности философствовать так, как философствовали они. Русские мыслители достигали вершин европейской образованности, но их мало занимали системосозидательные задачи, столь заботившие немцев; натужно русские занимались и проблемами логики, методологии, гносеологии. Совсем по-иному чувствовал себя русский мыслитель, окунувшись в родную стихию душевно-духовных проблем. Этим погружением в духовность мы и интересны другим народам, тем более, что всемирный кризис культуры и особенно ее духовных компонентов либо приведет к тотальной духовно-нравственной катастрофе человечества, либо мир спасется Достоевским, Ильиным, Флоренским, Булгаковым.
Речь идет лишь о преимущественной разработке определенного типа всеобщности в тех или иных культурных мирах, отчасти совпадающих со странами. Есть Восточная мудрость (Китай, Индия, Япония), есть Греческая философия в ее классическом виде и метаморфозы философии в западноевропейских вариантах и, наконец, есть Русская духовность, преобразившая греко-византийскую культуру в принципиально новое качество. Сказанное вовсе не означает, что мудрость со всеми ее атрибутами не существовала и не существует нигде, помимо Востока, равно как духовность отнюдь не поселилась в единственной стране. Между тем без уяснения радикальных различий культур, в том числе в освоении мира всеобщего, Россия окажется в приготовишках у философов Запада, в то время как есть возделанное русскими мыслителями поле, на котором давно налились отборные злаки, пришла пора жатвы.
Проблема начала Русской философии. Метафизика молчания. Разные это вопросы: философия в России и Русская философия. Первый вопрос пытается прояснить, как распространялась европейская философия (отчасти и греческая) в России, кто был ее воспреемником, пропагандистом, вплоть до практической реализации философских идей в России. Европейская философия пришла в Россию запоздало и, к счастью, запоздало, ибо иначе раньше нашлись бы в России охотники поиграть западными идеями не только в собственной голове или в кружках гегельянцев, шеллингианцев, кантианцев, но и непременно испробовать идеи в масштабах империи. <…>.
Русская духовная культура преемственно развивала классическую культуру Античности, не в ее светских и языческих выражениях, а в том, чего достигла Византия. Вместе с принятием Христианства, Россия в образованных своих слоях восприняла греческий язык, патристику, то есть все сокровища учений Отцов Церкви, канонические основания Христианства, литургию, иконопись. Причем использование славянского языка в богослужениях позволило сразу породниться всем верующим русским людям с самой развитой Христианской культурой.
Русская философия наследовала глубокий интерес к внутренней духовной жизни человека, а не ту разбросанность пристрастий к логическим, натурфилософским, эстетическим и прочим темам, которыми прославились «внешние философы», ибо эти «внешние философы» «часто пользуются умозрениями блаженного Дионисия», как и вообще библейской мудростью. <…>.
Иногда поверхностно рассуждают об исторической ошибке России, сделавшей своей опорой Византию. Духовно Византия не теряла своей высоты вплоть до насильственной своей гибели. Константинополь (Царьград) называли по праву «вторым Римом», по богатству своему, и по архитектуре, и по духовной культуре он возвышался над миром, как некогда Рим; обратившиеся к нему просветлялись, а отвернувшиеся от него обрекали себя на духовное бесплодие и постепенное культурное угасание. Св. Григорий Богослов называл Константинополь «оком Вселенной». В это око сумела заглянуть Древняя Русь не только в момент выбора веры князем Владимиром, связи с Византией русичей были, судя по многим свидетельствам, тесные и давние. В Византии жили эллинизированные славяне, а россы составляли костяк гвардии, охранявшей василевсов (царей).
Русь приняла духовную эстафету христианства из Византии, но никогда не поклонялась самой Византии. Иконописцы, пришедшие в Новгород, Псков, Киев из Византии, писали уже по-иному, чем в самой Византии, почувствовав сердечный, поэтический дар русских людей. Византийское восприятие более сухое, в нем нет национального дыхания, ибо Византия была империей, но так и не стала нацией со своей национальной культурой. Византийство, как отмечал Ю.Иваск, — это преобладание формы над содержанием, законничества над совестью, интриги над моралью. Такое византийство Россия отвергла, а впитала святоотеческое предание, просветляя им свою развитую восприимчивость, чувственность, воображение.
Русская философия началась с иконы, ибо икона выразила такие глубины национально-православного духа, что превзошла возможности словесного выражения. Россия долго хранила молчание, но это не значит, что она не мыслила, не развивалась духовно. Дух, мышление выражают себя, материализуются в разных формах, не только в слове — написанном или напечатанном. Если бы слово было вернейшим показателем высоты разума, «то величайшие болтуны были бы величайшими мыслителями» (Фейербах). Эта истина, кажется, осознается ныне многими, во всяком случае, она обоснована в литературе, раскрывающей деятельностный характер мышления.
Труднее воспринимается другая истина: философия как самопознание личности, народа, эпохи, всего духовного, включая и высший дух, может тоже иметь не только словесные формы обнаружения. В.В.Розанов проницательно замечал: «Мировой вообще вопрос, что сильнее, молчание или говор. Пустынники победили мир (история Христианства). Вообще есть метафизика молчания, — и не решен великий спор, что сильнее, оно или его вечное отрицание, говор, площадь, улица», то есть гора, на которой рождалась сократовская философия, перекочевавшая затем в аудитории, классы, на полки библиотек.
Философия была бы ничтожной, если бы она исследовала всеобщее исключительно как отвлеченное, самое абстрактное, если бы она не вникала в тайны духовного мира личности, нации, человечества. Духовность и отвлеченность — вещи совершенно разные. Смешение духовного с отвлеченным — одно из самых опасных заблуждений нашего времени. Русская философия глубже, чем какая-либо иная, заглянула в недра человеческой и божественной духовности, причем не только через посредство слов. <…>.
Философия духовной жизни, выработанная православием, вовсе не нацеливала каждого верующего стремиться к аскетизму. Каждый должен оставаться в том звании, в каком он призван» (апостол Павел), и нести любовь, добро своим делом, поступками, отношениями. Православие никогда не настаивало на этическом максимализме, в нем «нет порока мироотреченности. В сонме православных святых есть не только монахи-аскеты, но и воины, князья, цари, жены и матери. Объединяет всех православных стремление пройти жизненный путь с мыслью о Боге, о высшей ответственности. Вл.Соловьев нашел абсолютное определение нравственной направленности Православия заголовком одной из глав книги «Чтения о Богочеловечестве» — «Образ Христа как проверка совести». Монашество лишь указывало во все века его существования на возможности богообщения и возвышения к духовному совершенству. <…>.
Национальное лицо русской философии. Все, что было сказано выше о русской духовности и специфическом выражении мировоззрения, самосознания русского народа, уже служит основанием для утверждений об явленности русской философии вместе со становлением Руси и русского человека. Православная антропология, литургическое действо, храмовая культура и вместе с тем душевная созерцательность, поэтичность, открытость простора русского сознания просторам мира — это и многое другое определили непохожесть русского философствования на греческие и европейские стандарты, по которым до сей поры продолжают измерять уровень философской культуры любого народа.
Наши прекрасные историки философии, умело пересказав и интерпретировав в объемных исследованиях и учебниках русских мыслителей, сказав свое проникновенное слово о духовной неповторимости русской культуры, тем не менее, остолбенело взирают на Западную философию и лишают Русскую философию своеобразия, настаивая на рождении нашей философии в конце XVIII в. или в XIX в., то есть в период освоения Западной культуры. Получается, что все специфическое в Русской философии — это частности, отклонения от освоенной нашими соотечественниками германо-французской ветви. <…>.
Особенности русской философии отмечали многие, но как-то вскользь, как некий отличительный признак, но не целостно, не как неповторимый вклад в мировую философскую культуру. Исключение представляет, пожалуй, статья А.Ф.Лосева, которая была им написана в 1919г. для немцев и на немецком языке, считалась утерянной и представляла своего рода конспект книги или курса лекций об отличии русского философского мышления от немецкого. У Русской философии — иные задачи, иной замысел, иная их реализация, чем у классической немецкой философии. А.Ф.Лосев сразу предупреждает, что «тот, кто ценит в философии прежде всего систему, логическую отделанность, ясность диалектики, одним словом — научность, может без мучительных раздумий оставить Русскую философию без внимания».
Русская философия была рождена не интеллектуальной любознательностью и игрой, не сомнением, а самой жизнью, ее духовной глубиной. Не только религиозность создавала смысл русского философствования, но весь душевно-духовный смысл жизни, праведничество и правдоискательство — это близкие и далекие координаты жизни, ибо праведничеством движут смирение и неземные стремления, а правдоискательство воспламеняется огнем посюсторонних исканий, страстями справедливой жизни. Духовной русской философии равно принадлежали и прозревший столпность истины отец Павел Флоренский, и закипающий от всякой земной неправды Василий Шукшин.
Особенность русской философии состоит уже в том, что она отторгает множество естественных для западной философии сюжетов, но зато всматривается в свое, в свои темы, не заботясь о том, осудят ли ее за столь приземленные темы, выраженные к тому же вполне по-русски, без латинствующих надстроек. <…>.
Русская философия — это не просто иррационализм, отвратившийся от рассудочности методологий, дискурсов, логической формальности. Иррационализм часто становился отказом от разумности, целостности, погружением в мистику и расхристанность собственного Я, оттого-то в иррационализме нашли себе приют все вывихи постмодерна, декаданса, авангарда. Русская же философия искала целостности, глубины смысла, ей чужды извращения, как невозможны были извращенцы, допустим, сексуальные, в русской деревне, органика бытия, всей бытовой культуры отторгала возможность извращенности. По самому инструментарию Русская философия в корне отличается от европейского философствования: жизнь души и просветленной чувственности невыразима в категориях, в понятиях рассудка. Лучше других об ущербности понятийного мышления и о поиске соответствия между философией и духовно-душевными запросами человека написал И.А.Ильин: «Душа моя тоскует по синтезу глубины переживания с победною кристальностью формы и тянется к тем героям, которые видели этот свет как желанный и путеводный. Есть тысячи видов и оттенков сочетания этих полюсов, но иного уже не захочет тот, кто коснулся и ожегся об этот свет».
Русская философия порождена не группой неких профессионалов, элитарно освоивших таинства мировой мысли, она порождена всей русской духовной историей и выработанными в народе формами самопознания. Такое самопознание осуществлялось, как было уже показано, в иконе, в художественной литературе, в публицистике, в литературной критике. В наших университетах, к сожалению, не усвоена неразрывная связь русской философии и литературы, и до сей поры филологов готовят без серьезной философско-религиозной основы. <…>.
Если в Христе единение Бога и человека свершилось, то для человека и человечества — это задача будущего преображения, идеал здесь исключительно духовный, ибо всякий материальный идеал, не соединенный с духовным устремлением, способен заворожить прогрессизмом, но опустошает человека и человечество.
Русская философия оберегает человечество от бездуховных идеалов, духовные же идеалы не могут быть формализованы или выражены в понятийно-рационалистическом виде. Духовность — это способ бытия и просветление стремлений, поэтому Русская философия равно выразила себя и в подвижническом подвиге монаха, смотрящегося в Лик Христа, и в органике семейного крестьянского быта, сочетающего труд, молитву, любовь, и в писательском поиске и отражении человеческих борений с путами зла, сатанизма, звероподобия. Несовершенство личности, народа, человечества Русская философия связывала с отпадением от идеала, с разъединенностью, утратой целостности. <…>.
Русская философия не оставила без внимания все темы европейской философии, но собственное лицо Русской философии запечатлелось в открытиях космоса души человека, сохранившего душевность и высоту стремлений».

(Корольков А.А. Духовная Антропология. Сайт www.xpa-spb.ru.)
(Русская Духовная Философия. Восхождение к Духовной Философии.
Межвузовская ассоциация «Покров». Сайт www.pokrov-forum.ru.)


3.4. ЧТО ТАКОЕ СРАВНИТЕЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ?

« Аннотация. Компаративистика — как сравнительный анализ философских традиций Запада и Востока — к концу XX в. окончательно оформилась в качестве самостоятельного направления философской мысли, приобретающего все большую значимость в связи с развернувшимся постмодернистским дискурсом и нарастающей потребностью предотвращения конфликта цивилизаций путем налаживания диалога культур. Первый выпуск «Сравнительной философии» состоит из трех тематических разделов, знакомящих читателя с историей философской компаративистики и ее современным состоянием за рубежом и в России».

(Сравнительная философия. ИФ РАН. М. Восточная литература. 2000г.)

«Аннотация. Коллективная монография с участием философов из России, Великобритании, Индии, Ирака, Ирана, Литвы, Сирии, США, Турции, Франции, ФРГ и Японии подготовлена на основе материалов 3-й Московской международной конференции по сравнительной философии, проведенной при финансовой поддержке РГНФ. Конференция продолжила компаративные форумы, на протяжении четверти века организуемые Центром восточных философий ИФ РАН. Содержание монографии составляют общетеоретические проблемы, по которым ведется мировой дискурс. Эти проблемы относятся к числу тех, которые не подлежат краткосрочному решению и еще долго будут оставаться в повестке дня».

(Философия и наука в культурах Востока и Запада. / Отв. ред. М.Т.Степанянц.
Серия «Сравнительная философия». ИФ РАН. М. Наука. 2013г. 357 стр.)

«Аннотация. Второй выпуск серии включает материалы Первой Московской международной конференции по сравнительной философии, в которой приняли участие около 20 видных зарубежных учёных (в частности, Ричард Рорти, Роджер Эймс, Фред Дальмайр, Франсуа Жюльен, Мишель Юлен). Публикуемый сборник знакомит читателя с многообразием методологических, культурных и идеологических подходов современной моральной философии в освещении интеллектуальных традиций Запада, Китая, Индии и мусульманского Востока; в книге нашли отражение полярные позиции приверженцев абсолютных моральных ценностей и поборников постмодернистского этического релятивизма, мнения сторонников и критиков глобальной этики».

(Моральная философия в контексте многообразия культур.
ИФ РАН. М. Восточная литература. 2004г.)

«Сравнительная философия, или философская компаративистика — область историко-философских и философских исследований, сравнительное изучение философских традиций Запада и Востока, включающее изучение философских школ, учений, систем, категориального аппарата и отдельных понятий. В настоящее время предметом сравнительной философии также становится сопоставление философских традиций Латинской Америки и Африки.
История философской компаративистики. По мнению некоторых исследователей, несмотря на возможность обнаружения истоков сравнительной философии ещё в древности, институализацию её в качестве самостоятельной области философских и историко-философских исследований следует датировать 30-40гг. XX в. Причины этого видят в установлении в XX в. все более тесных контактов между Западом и Востоком. Среди основателей философской компаративистики называют имена французского мыслителя Поля Массона-Урселя, автора работы «Сравнительная философия» (1923) и индийского философа Пуллу Тирупати Раджу, автора книги «Введение в сравнительную философию» (1962). Одним из крупнейших представителей философской компаративистики в XX в. является японский ученый Накамура Хадзимэ. Значительный вклад в развитие сравнительной философии внес бельгийский философ и историк китайской математики Ульрих Либбрехт. Первая конференция философов Востока и Запада состоялась в 1939г. в Гонолулу (США)».

(Википедия. Свободная Энциклопедия.)

«Философская компаративистика или сравнительная философия — область историко-философских изысканий, предметом которой является сопоставление различных уровней иерархии (понятия, доктрины, системы) философского наследия Запада и Востока. Несмотря на то, что изыскания насчитывают в общей сложности два столетия и являются уже фактической данностью не только философии, но и современной культуры в целом, — пишет В.К.Шохин (современный философ), к настоящему времени в сравнительной философии произошло накопление «критической массы» сомнений, методологических расхождений и скепсиса в связи с перспективами и даже самой предметностью компаративистских штудий». К этому весьма проницательному суждению следовало бы добавить, что сейчас в сферу «компаративистских штудий» вовлечены Запад и Африка, Запад и Латинская Америка, касаясь степени развитости сравнительной философии в XIX в., можно в принципе согласиться со следующим утверждением В.К.Шохина: «Очевидно, что с Шопенгауэром философская компаративистика сделала свой первый серьезный шаг, в значительной мере предопределив ее дальнейшее продвижение». И все же до какого уровня своей концептуализации и тематизации поднялась сравнительная философия в XX в.? Вот вопрос, на который делаются различные, порой даже противоположные, ответы, особенно те, которые относят ее либо к слишком раннему периоду, чуть не к античности, либо к слишком позднему периоду, к моменту ее институционализации, т.е. к созданию центра компаративистских исследований и учебного подразделения в конце 30-х годов ХХ в. в Гавайском университете (США)».

(Зарубежная сравнительная философия ХХ века. Сайт otherreferats.allbest.ru.)

«Сегодня сравнительная философия начала приобретать определенную форму. В каком-то смысле она так же стара, как и сама философия. Когда некоторые древние индийские и греческие философы встречались в Греции, в Индии или в Персидской империи, завоеванных Александром, они обсуждали и сравнивали свои идеи, они создавали сравнительную философию. Когда буддисты проникали в Китай, они, с одной стороны, конфуцианцы и даосы, с другой стороны, вступали в споры, они также создавали сравнительную философию. В действительности, китайские философы развивали метод (Ко Yi), который, действительно, является первой системной попыткой в сравнительной философии. В течение Нового времени сравнительная философия развивалась большей частью со сравнительной религией, и продолжалось это до недавнего времени. Пока религия воспринималась как основание всей культуры, а, следовательно, и философия, как культура, интерес к сравнительной религии был значительным. Философия, или как теория религии, или человека и мира, всегда обязана присутствовать там. Следовательно, когда интерес к сравнительной религии понижается, то интерес к сравнительной философии выходит вперед. После Второй мировой войны, люди осознали, что есть только две альтернативы: достижение взаимопонимания или уничтожение человека и цивилизации. Эта необходимость понимания друг друга, другой точки зрения, другой культуры, мировоззрения, ценностей и даже религии, придала сравнительной философии новую важность и значительность. Но проблемы являются сложными; мы находим не только различные точки зрения и культурные традиции, но также и различные системы философии в той же самой традиции с тем же самым общим взглядом на жизнь. Мы также находим сходства в различных мировоззрениях и культурных традициях, в дополнение к этому, мы обнаруживаем конфликты между наукой и религией, которые особенно остро ощущаются в странах, в которых наука и технология наиболее продвинуты. Люди используют науку не только в своих лабораториях, но развивают то, что называется научным отношением к проблемам жизни. Джеймс Б.Конант пишет: «Научные понятия являются настолько большой частью экипировки мужчин и женщин, что они используются как сознательно, так и бессознательно в подготовке решений, которые мы называем этическими, или моральными». Этические и религиозные понятия теряют свое философское значение и становятся эмоциональными идеями. Наука, таким образом, входит в конфликт даже с великими традициями философии. Проблемы сравнительной философии суть не только те, что порождены культурной и философской традициями, но также и те, что порождены конфликтом науки и научной мысли, с одной стороны, и великих философских и религиозных традиций, с другой. Для нас недостаточно решить первую проблему, без обращения ко второй, ибо, до того как решим старые проблемы, человеческая жизнь создает новые. И старые, и новые проблемы должны быть решаемы: вместе и в свете одна другой. Каковы ценности, ради которых человек живет и умирает в различных частях земного шара? Какова их относительная ценность? Ответы на эти вопросы могут быть получены через сравнительное изучение основных философских традиций мира. Они дают нам меняющиеся концепции человека, его природы и ценностей, которые он лелеет.
Сравнительная философия занимается изучением и оценкой различных культурных и философских традиций, иногда чтобы показать превосходство одной над другими, иногда чтобы показать только своеобразие каждой, иногда чтобы определить ценность каждой, а в другие времена чтобы осуществить синтез лучшего в каждой традиции. Точная человеческая цель содержится в последнем синтезе. Первые две формы могут служить последней. Но проведенный до сих пор труд не был достаточно систематическим и понятным вследствие трудностей овладения языками, имеющими отношение к выражению и пониманию системного значения концептуальных форм выражения в этих языках.
Первым важным и необходимым условием для сравнительной философии является общий знаменатель. В каких терминах мы должны определять ценность философских концепций, которые мы сравниваем? Мы можем задать вопрос: являются ли они логически выдержанными? Противники каждой философии показывают, что в ней содержится некоторая непоследовательность или что-нибудь другое. Предположим, что мы создали строго цельную логически выдержанную систему. В таком случае математические логики говорят нам, что это может быть только система аналитических суждений, не говорящая ничего об универсуме и существовании, она не может быть философией жизни. Отбрасывая ради аргумента этот предмет спора математических логиков, и допуская, что мы преуспели в создании последовательной философии, какова гарантия того, что она подходит для всех случаев жизни? Как показывает и научная фантастика, и романы, мы можем иметь логически последовательную конструкцию вымышленного мира. Но нашим критерием должны быть: применимо ли это к жизни человека и миру, в котором он живет и действует? Одна логика не может быть критерием: реальный критерий — это жизнь человека. Поэтому сам человек становится центром нашего интереса. Он является предметом нашего изучения, также как и его критерием и ценностью. Философия теперь становится размышлением человека о самом себе — размышлением, которое использует логические принципы и избегает нелогичностей. Но логика сама по себе не может сказать нам, каковы сами факты; она может дать нам возможность только отделить ложное от истинного.
Теперь, когда сама религия критикуется, исходная точка — человек и его ценности. Последней по времени, но не по значимости, является критика науки этическими лидерами. Наука не укрепила, а ослабила наше чувство человеческих ценностей. Единственная тенденция, которую научная позиция и ее методы внедряют — это свести высшее к низшему. Макс Отто отсылает к психологам, которые проповедовали, что сущностная природа человека может быть раскрыта через изучение обезьян: истинное изучение человечества — это обезьяны, потому что человек некогда был обезьяной. Вместо понимания человека в терминах того, чем он может стать, нужно его понять в терминах того, чем он был. Продолжая сводить человека к материальным компонентам, мы получаем чисто материалистический взгляд на него. Этот метод понимания человека возможно ошибочный, но его называют научным методом. Почему мы называем его ошибочным? Потому что он нападал на истинные корни человеческих ценностей. Редукционизм ошибочен не по причине некоего априорного логического принципа, а по причине того, что он не может воздать должное жизни человека. Этика, которая отличает человека от животных, находится в опасности. Прогресс науки превратил людей в интеллектуальных животных, производящих и обращающихся с орудиями. Наш интеллект развился быстро, но наша этическая природа не сделала соответствующего прогресса, и поэтому мы имеем склонность игнорировать и даже забывать человеческие ценности. В этой критике человек также вырастает как критик науки. Во всем этом человек является общим знаменателем, ссылаясь на который проверяются религии, философии, политические и социальные идеологии и даже наука. Поэтому, я думаю, что нет сравнительной философии, если она не принимает человека как общего знаменателя.
Если сравнительная философия не работает с человеком как общим знаменателем, единственным результатом будет выяснение, являются ли эти философии идеалистическими, реалистическими, натуралистическими, монистическими, плюралистическими, материалистическими и т.д., и настолько ли они последовательны. Это можно обнаружить внутри любой отдельно взятой традиции и просто сводится к классификации философии под несколькими заглавиями. Поппер, например, в своем небольшом, но превосходном труде «Мировые гипотезы» сделал это для философии Запада. Кто-то, возможно, применит сходные классификации также к философиям других традиций. Но результаты, хотя интересные и полезные, не могут быть целью сравнительной философии. Самое общее, что мы можем сделать, просто поместить любую другую традицию в перспективу западной философии и ее классификаций, но в этом случае мы не увидим того, чего не хватает западной традиции. Процедура может привести также к насильственной формовке других традиций по западному образцу, либо, отбрасывая как неважное все то, что не подходит к этим образцам, хотя это важно для многих этих систем, либо критикуя это как иррациональное и неверное. Подобная процедура, поэтому, будет ущербной для истинной цели сравнительной философии, которая заключается в том, чтобы прокладывать путь к глубокой и более понятливой философии жизни. Одно из главных назначений сравнительной философии в том, чтобы сделать доступными ценности других традиций настолько, что каждая может развиваться через включение в себя всего ценного в остальных. И ценность любой традиции может быть оценена только ссылаясь на человека.
Ссылкой здесь должен быть весь человек, а не просто один аспект его природы и деятельности. Он является материальным существом, чье тело воздействует на материальную среду и само испытывает ее воздействие. Он является также живым существом с внутренней целью, или имманентной телеологией, стремится сохранять себя неповрежденным в окружающей его среде. Кроме того, он является психологическим существом со своим собственным разумом, смотрящим назад в прошлое и вперед в будущее, со своим внутренним взглядом. Он является социальным и этическим существом с развитыми эмоциями и чувствами, развитыми по отношению к другим людям, его личными свойствами, развивающимися и становящимися острее в социальной среде. Этическая ситуация ведет не только к интенсификации его собственной духовной сущности, но также к признанию той же самой духовной сущности в других. Человек является и религиозным существом, жаждущим и ищущим космическую и божественную поддержку для своей жизни и деятельности и желающим общения с ней. Кроме того, он — рациональное существо, старающееся распознать себя, оценивающее свое мышление и действие, удивляющееся, если он ошибочно принимает воображаемое за истинное, или истину за ложь, правильное за ложное и доброе за злое. Таким образом, он является сложным созданием, ведущим внутреннюю и внешнюю жизнь и страстно желающим опоры для обоих путей.
Философия жизни для столь сложного существа как человек не может быть простой эпистемологией, естественной наукой, биологией, психологией, социологией, этикой или религией. То, что удовлетворяет критерию одного, может не удовлетворять остальным. Но человек нуждается во всем. Можем ли мы тогда иметь одну систему знания, охватывающую все? Можем ли мы иметь унифицированное знание мира с его бесчисленными формами? Мы приходим здесь к старому вопросу. Нынешнее состояние человеческого знания не гарантирует, что мы претендуем на такое знание. Тем не менее, такая унифицированная система нужна и должна быть воспринята как идеал знания…
Для сравнительного изучения философии, фактически, для всей философии, недостаточно подходить только с точки зрения эпистемологии, или логики, или метафизики. Надо идти от человека. Общим знаменателем и критерием является человек — его жизнь, его деятельность и его ценности. Чем больше мы понимаем человека, тем большим будет содержание знаменателя, которое растет с ростом знания, так как изучение человека включает изучение всего, что относится к нему: эпистемология, логика, этика, религия и многое еще сверх того. Так как специфические дисциплины прогрессируют, философия жизни также прогрессирует. Когда какое-нибудь важное понятие или теория вводятся в специфические науки, человек вынужден столкнуться с вопросом: как я должен теперь понимать мир? Как я должен действовать в нем? Если новая идея имеет достаточное значение, философия человеческой жизни может измениться и с ней — унифицированная картина, которую он хочет создать о своей жизни и мире. Она может быть несовершенной; тем не менее, он ее создает, даже зная, что он не может завершить ее. Идеал унифицированного знания встает перед разумом каждого мыслящего человека.
Но если человек не является одним и тем же повсюду, как может он быть общим знаменателем для всех философий? Стало обычным различать «восточного человека» и «западного человека», как будто бы они принадлежат различным видам. Говорят, что «восточный человек» — интуитивен, а «западный человек» — рассудочен, «восточный человек» — вял, а «западный человек» — активен, «восточный человек» — человек духовный, а «западный человек» — человек материалистический; «восточный человек» — мистический, а «западный человек» — этический, «восточный человек» — интравертный, а западный — экстравертный, «восточный человек» — доволен всем, а «западный человек» — всегда недоволен и жаждет большего; и так далее. Это различие поднимает очень важный вопрос. Несомненно, не все на Западе и на Востоке принимают это различие. Например, С.Радхакришнан полагает, что человек — восточный или западный — один и тот же, несмотря на различия в культурных достижениях. Основные человеческие побуждения, инстинкты, стремления, идеалы одинаковы. Основная человеческая природа не только везде одинакова, но также «когда мы рассматриваем длительный отрезок истории, то видим, что нет восточного взгляда, который бы отличался от западного взгляда на жизнь».
Во-первых, когда мы сравниваем восточного человека с западным, сравниваем мы их культурные достижения или их внутренние природы? Например, когда психолог сравнивает умственные способности двух юношей, он не сравнивает их достижения. Окончивший учебное заведение студент может иметь ниже умственные способности, чем студент высшей школы, но достижения первого вообще должны быть выше. Подобным образом, если мы намерены познать сущностную человеческую природу, для философии жизни недостаточно знать культурные достижения Востока и Запада. Имеется нечто еще более глубокое и базисное, чем достижения; и это должно быть воспринято как общее для всех людей — восточных и западных. Сравнительная философия без такой веры в универсальность человека будет иметь мало пользы. Почему мы можем сравнивать, если имеется мало общего? Привычки, которые являются основанием культуры и цивилизации, т.е. достижений человека, являются только вторичной культурой; человеческая природа как таковая является первичной, даже при одном уровне уважения к обоим.
Во-вторых, когда психологи изучают человека и формулируют общие законы об эмоциях, чувствах, мышлении и т.д., они предполагают, что его законы применимы ко всем людям. В противном случае, работы, написанные западными психологами, будут иметь мало пользы для восточного человека и наоборот. Без допущения, что базовая природа человека везде одинакова, труды по психологии будут иметь весьма небольшую научную ценность. Сам принцип единообразия природы, как бы его не интерпретировали, придется отвергнуть, по крайней мере, на уровне человека, если только человек был не один и тот же везде.
В-третьих, если природа человека не является одинаковой везде, почему западные демократии могут вдохновлять демократии на Востоке? Так называемые психологические различия между Востоком и Западом должны рассматриваться как нефундаментальные. Мы можем пойти дальше и обобщить. Объединенные нации и ЮНЕСКО, трудясь над тем, чтобы сделать пригодными ценности всех культур для каждой, допускают, что человек повсюду одинаков и может радушно принимать и использовать эти ценности. Если бы восточный человек был отличен от западного не могло бы быть никакого использования ценностей другого или их ассимиляции, и великие мировые организации, которые являются надеждой человечества, пытались бы делать невозможное. Действительно, та самая концепция естественного закона, которая воодушевляла Римских юристов и вдохновляла Цицерона и Данте и следы которой ведут к стоической концепции природы, основывается на убеждении, что человек одинаков везде. Из этого извлечена идея естественных прав, прав, которые также рассматриваются, чтобы быть теми же самыми везде. Цицерон говорил, что не было различных законов в Риме и Афинах и что это должно быть принято, пока речь идет о базовой человеческой природе.
В-четвертых, имеется еще более существенный вопрос. Бихевиоризм сделал идею, что вещь — есть ее поведение, еще более современной и модной…. Эрнст Кассирер верно замечает: «Но последовательному и радикальному бихевиоризму не удается достигнуть своей цели. Он может предостеречь нас от возможных методологических ошибок, но он не может решить проблем человеческой психологии. Мы можем критиковать или сомневаться в чисто интроспективном взгляде, но мы не можем запретить или устранить его. Без интроспективного анализа чувств, эмоций, восприятий, мыслей мы не можем даже определить поле человеческой психологии». Тем не менее, Кассирер говорит, что только одна интроспекция не может дать нам исчерпывающего представления о человеческой природе. Человек живет в мире культуры, а не просто в физическом мире; а мир культуры состоит из языка, мифа, искусства, религии и т.д., который является символическим миром. Отсюда изучение человека должно основываться на изучении этих символов. Но здесь также мы должны сказать, что символ — это не то же самое, что символизированные вещи. В символах мы можем получить некоторые разгадки, касающиеся человеческой природы; но, ни символ, ни группа символов не могут дать исчерпывающего отчета о вещи, которая стоит за ними. Даже здесь мы должны признать пределы бихевиоризма, видя, что он может быть только помощью в сдерживании поспешных обобщений.
В-пятых, лидеры человечества, подобно Христу, Будде, Мухаммеду, могут изменить природу человека до такой степени, что после нескольких поколений их последователи могут проявить другие необходимые черты характера. Таким образом, встает вопрос, может или нет социальная психология быть чисто индуктивным изучением. Некоторые мыслители чувствуют, что предмет не может быть изучен как следует без изучения идеалов и ценностей социальных групп. Что имеет истинную силу для группы в этом веке — в частности для прогрессивной группы — может не иметь истинной силы для группы двух прошедших веков. Мне интересно было бы знать, является ли культура американцев, которые проникали в страну Майского цветка точно такой же, как у сегодняшних американцев. Изменения имеют место потому, что человек есть творческое существо. Он не может сотворить самого себя; но он создает и изменяет социальные отношения, идеалы и формы деятельности. Он изменяет свое отношение к жизни и миру. Но существует другая идея, которая должна быть рассмотрена. Точно также как дождь не то же самое, что тучи, а их следствие, также и язык, миф и другие культурные достижения, не то же самое, что человек. Но являются результатом его мировоззрения и деятельности, различающиеся от места к месту, от времени к времени. И как исполнитель этой деятельности, он творческий исполнитель. В этом смысле история не результат причинных следствий, а результат созидательности человека. Творчество подразумевает свободу от созданных форм; без свободы они не могут быть ни созданы, ни изменены. Тем не менее, даже держась в пределах философии культуры, философия человека должна быть творческим, а не детерминистическим гуманизмом, поскольку ей предстоит создать человека как творческое существо. Но с тех пор, как даже этот взгляд игнорирует внутреннюю природу человека, завершенная философия человека должна быть больше, чем творческим гуманизмом. В конце концов, человек сам есть создание. Культура сотворена человеком, но человек сам есть создание. Он строит идеалы, изменяет их и трансформирует природу согласно с ними. Великие лидеры человечества преуспели в изменении идеалов и культуры и в побуждении человека действовать новыми способами. Их успех обусловлен фактом, что природа человека после его творения не исчерпана в его творениях.
В-шестых, мы не можем сказать определенно, что природа суть единственный фактор, который возбуждает интерес человека к культурной деятельности. Идеалы жизни, которые не могут быть представлены в группе в ее первобытном состоянии, могут проникнуть в нее позже снаружи и быть ассимилированными. Они сами возможно в этом процессе усвоения будут трансформированы, но без изменения первоначальной культуры. Буддизм проник в Китай и превратился в китайский Буддизм, но в то же самое время не оставил Конфуцианство и Буддизм неизменными. Это верно не только в отношении религиозных, но также социальных, политических и экономических идеалов. Различающиеся природные сферы не закрепляют национальный характер раз и навсегда. Природы — это только один из обусловленных факторов. Другие факторы не только заложены внутри группы, но также привнесены снаружи. Если теперь и в будущем основные условия жизни останутся одинаковыми везде, если ценности жизни будут одинаковыми везде, различия в национальных характерах будут направлены к постепенному ослаблению, пока человек будет вести себя сходно в сходных ситуациях в различных частях земного шара. Так как человек одинаков везде, он может адаптироваться подобным образом к изменяющимся условиям жизни и к новым ценностям, которые проникают в его умственный кругозор. Пока ничего нового не проникает, он может оставаться тем же самым; но если это происходит, он изменяется. Природные условия не определяют раз и навсегда его природу. В самом деле, они играют роль в определении формы домов, рода продуктов питания, носимой одежды и т.д., которые, в свою очередь, определяют ступень эстетического чувства человека. Но трудно поверить в то, что они определяют психологическую природу человека до степени различения восточного человека от западного. Различия, обычно проводимые, могут быть заложены внутри самих Запада и Востока.
Теперь седьмое. Сравнивая две культуры, уверены ли мы, что не сравниваем продвинутую группу с отсталой? Даже в случае значительных цивилизаций — индийской, китайской и западной — каждая продвинута в определенных отношениях и остается отсталой в некоторых других. Означает ли это, что каждая из этих культур не может продвинуться вперед в тех отношениях, в которых она остается отсталой? Фактически утвердительный ответ не имеет основания. Если мы берем культуры такими, как они есть, — заметим, что они ныне неподвижные, тогда, в самом деле, они продвинутые в некоторых одних отношениях и отсталые в некоторых других. Но если мы рассматриваем их как таковые, тогда мы игнорируем творческого человека, стоящего за культурой. Конфуций не знал современной технологии, а многие современные китайцы знают и тогда они изменяют свою культуру. Многие индийцы говорят, что западная культура материалистическая, а их — духовная. Но имеются многие другие, которые добавляют, что материальная отсталость не то же самое, что духовность, а материальное благосостояние не то же самое, что недостаток духовности. Как эти новые идеи способны проникнуть в наши жизни, если «восточный человек» по существу и неотъемлемо довольствуется материальной бедностью и духовным богатством? Отсталость в некотором отношении не исключает возможности ее продвижения в том самом истинном отношении; продвижение в нем теперь должно ощущаться даже как необходимость. Подобным образом, если «западный человек» по природе удовлетворен своим материальным благосостоянием, и не оценивает, и не интересуется духовной глубиной, почему западные лидеры жалуются, что этическая и духовная жизнь не прогрессировала соответственно прогрессу науки? Какова польза от проповедуемой этики и духовности для западного человека, если он, по своей природе, не намеревался их воспринимать? Часто говорят, что Запад не произвел ни одного лидера: даже Иисус Христос был азиатом. Запад произвел только социальных и политических лидеров. Однако Конфуций является первым философом демократии, хотя эта форма проявления впервые была установлена на Западе. Однако ныне демократия приходит обратно на Восток. То, что люди некоторых культур не исполнили некоторых вещей детерминировано условиями, которые, насколько простирается человеческая природа, являются случайностью; это не должно быть объяснено как то, что обусловлено внутренней природой человека. Нужда в них, возможно, не ощущалась ими остро или, возможно, удовлетворялась в широком контексте и таким образом утрачивала свою заметность.
Возможно, скажут, что культура является интегральным и органическим целым и что отсталость или прогресс некоторых ее аспектов внутренне присущи ей и необходимы для нее. Это может быть верным, если мы берем культуру как отделенную от человека, позади него. То, что большей частью случается, это то, что человек медленно изменяет свою культуру; и чем более образованным он становится, тем быстрее может быть изменен. То, что является отсталым, может стать продвинутым, и то, что является продвинутым, может стать отсталым, если это основано на продвижении в неверном направлении. Нет культуры, которая неизбежно неподвижная; она может то продвигаться вперед, то приходить в упадок. Как говорит Уайтхед, жизнь — это протест против монотонного механизма. Культурные традиции, если они вообще живы, не являются простыми повторениями, а творческими преобразованиями как самих себя, так и новых вступлений. Но изменения в преобразовании могут быть растянуты на слишком длинный период истории и не могут быть вокруг и непосредственно восприняты. Кроме того, когда культура приходит в упадок, две вещи могут случиться: или культура может махнуть рукой на это, или произойдет уменьшение количества членов, принадлежащих к ней. Это вообще верно относительно примитивных культур. Группы либо выбирают новые формы деятельности, либо вымирают, когда в силу некоторой причины они не способны сами адаптироваться к изменяющимся условиям. Когда старые формы выживают и приобретают свежую жизнь от новых форм, мы говорим, что культура живет и прогрессирует. Однако при всем этом, мы не могли бы говорить о культуре, если бы она была неизменной сущностью, точно также как мы не могли бы говорить об эволюции, если бы она была агентом природы. Человек позади культуры является наиболее важным и это не должно быть потеряно из виду. А он одинаков везде.
Это твердое убеждение, что человек одинаков везде, несмотря на различные отношения он адаптируется к жизни, несмотря на различие его культурных сред, является мотивом издателей этого тома. Если позиции различны, то являются ли некоторые из них ошибочными? Если они ошибочные, нуждаются ли они в модификации в свете этих различий? Если они полезны для человека где-то, могут ли они быть полезными везде? Являются ли ценности жизни, воспринимаемые одной философской традицией, ценностями для другой? Книга предназначена помочь найти ответы на такие вопросы, как эти.
Когда профессор Нортроп отстаивает синтез Восточной и Западной культур на уровне эпистемологии путем синтеза интеллекта и интуиции, он допускает, что такой синтез полезен как для восточного, так и западного человека. Это допущение оправдано следующим допущением, которое является также моим глубоким убеждением, что человек одинаков везде и что может быть извлечена польза от подобного синтеза. Многие критики считают, что его различение между интеллектом и интуицией как репрезентативное, является упрощением различий между Востоком и Западом, которые реально не настолько резко очерчены. Тем не менее, его последнее допущение, что человек одинаков везде и его вера в то, что человек может ассимилировать ценности любой части земного шара и они будут использованы им, является наиболее важным. Но что приводит в замешательство, так это чтение пессимистического заключения доктора Хааса, что восточная и западная формы сознания никогда не могут быть соединены. Расхождение между восточным и западным мышлением и цивилизацией должно вызывать серьезное сомнение, как и утверждение, что едва ли возможна какая-либо реальная коммуникация сверх сферы прагматического обмена и понимания. Точка зрения, исходя из которой проблемы могут быть оценены, может быть найдена только в ответе на этот кажущийся парадоксальным вопрос — могут ли две антагонистические формы сознания сосуществовать в одном и том же уме, а если да, то как? Это, возможно, проявится в том, что примирение этого антагонизма будет иметь место в третьей и высшей форме сознания. Это, однако, нигде не обосновано и не может быть представлено в теории. Но это было представлено и выдвинуто в теории мыслителями, подобными Нартропу. Я не думаю, чтобы все восприняли доктрину Нартропа такой, как она была дана им. Я охотнее сказал бы, что две формы сознания всегда везде вместе в жизни человека, но с преобладанием изменяющейся сути; они никогда не могут быть отделены за исключением абстрагирования для целей изучения. Действительно ли существуют две формы и настолько антагонистические, чтобы они никогда не могли быть синтезированными? Во-первых, давайте предположим, что они антагонистические. Даже тогда, как говорит Гегель, истинное сознание, которое удерживает их в антагонизме, само является их синтезом. Видеть достоинства и недостатки каждой из них это тоже видеть путь к синтезу их соответственных достоинств. Время может синтезировать и синтезировало много противоположностей в жизни. Задача, возможно, выполнима в одно поколение, но, возможно, выполнима в более длительное время. Во-вторых, так называемый антагонизм не является антагонизмом вообще; он является только различием в акценте на различные аспекты соотношения. Ошибочно думать, что Запад — эволюционный, а Восток – застойный».

(Пулла Тирупати Раджу. Понятие человека. Исследование
в сравнительной философии. // Хайдеггер и восточная философия:
поиски взаимодополнительности культур. / Отв. ред. М.Я.Корнев,
Е.А.Торчинов. Монография. 2-е изд. СПб. 2001. С.286-297)

* * *