Статья 2.5. Тантра как Древняя Наука. (ч.4).

продолжение

«Аннотация. Основной интенцией данной статьи выступает положение о том, что под влиянием культуры постмодернизма, утверждающей легитимность плюрального мировидения, создаются предпосылки для распредмечивания научной области, в результате чего границы науки становятся зыбкими и разрушимыми. С учетом этого проблематика взаимодействия научной и паранаучной форм (по)знания становится особенно актуальной, смещаясь в направлении поиска иной познавательной (и коммуникативной) модели, наиболее адекватной новой гносеологической ситуации, современным реалиям в обществе и культуре модернити. Образно обозначим проблему так: В чьи паруса дует ветер современного века?
Статья. Динамика возрастания напряженности в пространстве «наука-паранаука» очевидна — ученые признаются в отсутствии четкого понимания, что же такое пара-наука, лже-наука, квази-наука, псевдо-наука? Где кончается наука и начинается лженаука? Наконец, с чем именно надо бороться? Для российской философии во второй половине 80-х годов ХХ в. серьезный анализ данной проблемы стал свидетельством пересмотра одной из догм, которую диалектический материализм разделял с другими просвещенческими и сциентистскими философскими течениями — о незыблемом авторитете науки как высшего типа знания, который снимает, или отменяет все его другие типы. Положение, как известно, «увенчалось» жесткими эпистемологическими ограничениями: метод философского анализа знания и познания должен был быть максимально приближен к научному.
К настоящему времени в исследовательский обиход (также в обиходную речь) вошли и достаточно активно «работают» в области научной и паранаучной проблематики целый ряд трудноразличимых, но близких по содержанию понятий, имеющих непосредственное отношение к данной проблематике — «вненаучное», «антинаучное», «паранаучное», «девиантное», «лженаучное», «псевдонаучное», «квазинаучное» и пр. «знания», а также «антинаука», «паранаука», «лженаука», «псевдонаука», «девиантная» наука. Являясь частью широкого комплекса вненаучного знания, все названные познавательные феномены существуют «на границах науки», в пределах дихотомического разделения научной сферы на «собственно науку» и «не-науку». В.С.Степин, с учетом взаимодействия науки с иными формами знания, получаемыми в других пластах познавательной деятельности, назвал такого рода знания «вненаучными», подчеркнув тем самым, что они не являются результатом собственно научного исследования и генерируются в другие области культуры.
Понятие «паранаука», сформулированное в рамках философии и социологии науки, отражает ряд результатов рефлексии о природе науки, ее взаимодействии с другими формами духовного производства, стремление провести демаркационную линию между собственно наукой и иными формами знания и предполагает вторичность его носителя по отношению к науке как социокультурной системе, центральной составляющей которой выступает научное сообщество. Образно говоря, паранаука как бы «светит» отраженным и несколько искажающим светом. (Такой «отраженный свет» науки, однако, имеет место в иных явлениях культуры, прежде всего, по причине центрального положения научной системы в современной цивилизации). Подчеркивает данное понятие и гетерогенность самой науки, некоторые элементы которой могут не укладываться в идеалы, стандарты научной рациональности, соответствующие доминирующей парадигме (при допущении, что со временем «непризнанные» элементы могут войти, вписаться в сферу «нормальной» науки). В данном контексте понятие «паранаука» фиксирует то, что идеалы научной рациональности не являются универсальными, обязательными также и для иных видов познания (для практического и практически-духовного освоения мира), и что идеалы научной рациональности не являются универсальными для иных видов познания (для практического и практически-духовного освоения мира).
Это странное, несколько эпатирующее массового читателя слово «паранаука», достаточно активно работает в научном обороте, «на слуху» оно и у массового потребителя книжной продукции, причем, в обоих случаях толкование данного понятия далеко от терминологической ясности и строгости. Так, паранаучное знание (оно же и форма вненаучного знания) трактуется как «несовместимое с имеющимся гносеологическим стандартом, включающее в себя учения и размышления о феноменах, объяснение которых не является убедительным с точки зрения критериев научности»; и как «многообразие идейно-теоретических концепций (течений, представлений), связанных с наукой общностью проблематики и методологии, являющихся при этом наукообразными по форме, но ненаучными по сути», и как «проведение сомнительных или даже заведомо ложных исследований и наблюдений, осуществляющихся в течение какого-то времени». Причем, «отделить паранауку, лженауку и жульничество можно лишь в случаях наиболее ярких ее проявлений».
Присутствуют и более развернутые характеристики. Так, в одних паранаука представлена как «признающая науку на словах, а на деле построенная на результатах грязно поставленных, невоспроизводимых экспериментов, часто сопровождающихся откровенным жульничеством и подтасовкой фактов, это «теории», порожденные некомпетентностью, дилетантизмом или откровенной неграмотностью авторов». В других источниках читаем: «паразит на теле науки, питающийся ее жизненными соками, присваивая себе научные факты и беззастенчиво имитируя научные подходы и методы, ее отличают максимализм претензий при минимуме обоснованности, дерзко переступает границы реально возможного в науке настоящего времени, ее отличает неоправданный замах на решение глобальных проблем при весьма скудном доказательном фундаменте» и пр. интерпретации.
Даются и такие толкования: паранаука — это и «учение, которое притязает на научный статус, но эти претензии не соответствуют, не удовлетворяют требованиям научности, не укладываются в принятые наукой стандарты», «паранаука — это околонаучное решение реальных научных проблем, а в девиантных случаях, когда и сами «научные» проблемы оказываются квазинаучными — это «паранаучное постижение паранаучных проблем»». К категории паранаучного знания причисляются и ложные религиозные направления (оккультизм, эзотеризм), которые в рамках специфической однородной системы разрабатывают внешне различающиеся вероучительные и мировоззренческие взгляды. <…>.
В свою очередь, лженаука понимается и как верхоглядство, попытка протащить утверждение, противоречащее существующему набору фактов, взглядов, представлений на основе неоднозначного, часто единичного эксперимента, не подтвержденного другими исследованиями, вплоть до прямых фальсификаций; и как «банальное мошенничество, жульничество, сознательный обман, шарлатанство в науке со стороны «ученых» с большой дороги»; и как «преследование научными средствами вненаучных целей — вплоть до низменно корыстных при отсутствии трезвой сдержанности». В данную сферу включаются и «умозрительные изыскания пенсионеров-энтузиастов, вторжение дилетантов, полагающих, что сделали крупные, даже эпохальные открытия». У академика В.Л.Гинсбурга иной подход — «лженаукой можно называть только твердо опровергнутые современной наукой утверждения, построения «теории» и т.п., а различные, даже неортодоксальные с точки зрения ученых, теории и идеи, неверность которых не доказана, еще отнюдь нельзя считать лженаукой».
Стоит ли говорить, что отсутствие единообразия терминологического обозначения создает определенные трудности для характеристики и критической рефлексии паранаучного знания, вносит дополнительное «разночтение» в понимание самого предмета исследования (паранауки), нарушает внутреннюю субординацию системы понятий. С учетом сказанного мы, высказываясь в отношении недопустимости подобного рода терминологической путаницы, считаем целесообразным свести названные выше «множественности» с частицами «лже», «псевдо», «квази», «деви» к одной дефиниции: «паранаука» или вообще отказаться от него, заменив жесткую и «режащую слух» дифиницию «паранаука» (с традиционно укрепившимся за ней флером «маргинального», ненаучного знания) термином «другое знание», — более комплементарным и приемлемым для разворачивания как гуманитарно, так и естественнонаучно ориентированного теоретического дискурса. Представляется, что в условиях постмодернистской культуры, стимулирующей широкий спектр познавательной деятельности, это отчасти будет способствовать снятию проблемной напряженности, имеющей место на протяжении всей истории науки, между научной и паранаучной сферами знания и познания, между научным и паранаучным сообществом ученых соответственно, а также активирует возможности выявления взаимодополнительности и форм их взаимосвязи с учетом обширного спектра возможностей каждой. Тем самым будет сделан шаг в направлении разрешения одного из «классических» в области гносеологии противоречий, лежащего в плоскости общей «наболевшей» и фундаментальной проблематики демаркации науки и не-науки.
В самом деле, паранаука — достаточно многомерный и внутренне противоречивый и неоднозначный культурно-исторический феномен современной эпохи, в некотором смысле, по мнению ряда теоретиков, «новый тип культуры». Столь же сложно и неоднозначно складывающееся к данному феномену отношение, амплитуда которого колеблется от категорического неприятия, борьбы, до готовности признать за нею «естественное право на жизнь». Характерно, что, отмечая отчасти позитивную роль паранауки в «расшатывании догматизма в науке, и самой науки», исследователи в большинстве своем стоят на платформе, основание которой «цементируется» и выверяется рационалистически ориентированным научным истеблишментом, следующим в русле безусловного сохранения основных норм рационального дискурса и регулятивного идеала истины в ее «классической» трактовке. Причем первый призван органичивать свободу и вседозволенность в теоретическом познании, в то время как второй «надо сохранить как условие теоретического познания и его анализа». При этом как-то «забывается», что сама наука часто смотрит на мир взглядом, затуманенным всеми человеческими страстями (Ф.Бэкон), и что наука — это всего лишь форма мышления, причем необязательно самая лучшая. В эпоху постмодерна свобода и плюрализм, поливариантность самой постнеклассической науки, широкий диапазон интерактивных возможностей мировоззрения делают невозможным свободу развития науки без свободы развития не-науки. Сегодня полное отрицание инвариантных типов знания считается в известном смысле анахронизмом и паранаучному дискурсу не отказывается в праве на существование хотя бы потому, что его построения нередко «вписываются» в действующую на данный момент познавательную парадигму (или могут со временем войти в нее). Тем не менее, считается, что лигитимным должно быть только «истинное» знание. Любые же «отклонения» от нарисованной схемы (если они случаются и заявляют о себе в качестве альтернативных теоретических конструкций или мыслительных стратегий) не должны изменять существа научного поиска. В таком контексте саму лигитимность знания можно проинтерпретировать не более чем «оправдание» знания в глазах широких масс, которые, собственно и являются его основным потребителем.
Мы интерпретируем паранауку как «другое», «альтернативное» знание, возникающее и генерируемое на границах науки и выступающее ее превращенной (зазеркальной) формой. Можно сказать, что наука обретает «инобытие» в превращенной форме паранаучного знания, существующем на ее границах, при сохраняющейся невозможности провести четкую демаркационную линию между ними. Под понятие «пара» (греч: везде, около, при) подпадает широкий спектр околонаучных концепций (учений, течений, представлений), связанных с наукой общностью проблематики (тематики) и методологии, но отличающихся от нее отсутствием констатуирующей метапарадигмы в своей основе, и не удовлетворяющих общепринятым универсальным стандартам научности (или отклоняющихся от них), допускающих в своих теоретических построениях внерациональные или иррациональные представления о мироздании, возможность «чуда» (последние выполняют своего рода компенсаторскую функцию дифицита укорененности человека в бытии). Такого вида «маргинальное» (в системе духовного производства) знание вырабатывается в определенных паранаучных коллективах-сообществах, живущих по своим собственным внутренним законам, в соответствии со сложившейся иерархической структурой, этическими нормами и эталонами познания. <…>.
В какой же плоскости лежат причины востребованности и популярности пара (лже) науки в современном ХХI в.? Один из вариантов ответов может быть следующим. В значительной мере они связываются в истории науки с процессами девальвации ее в общественном мнении, с «инфляцией» разума. Здесь свою отрицательную роль сыграл подход (так называемый «избыток атеизма» в классической науке), когда из-за невозможности объяснения «квазинаучного» анормального феномена, противоречащего имеющейся научной теории, он считался «не существующим в принципе». Но закрыть глаза на проблему еще никогда не означало разрешить ее. К сожалению, данная тенденция продолжает сохраняться и сегодня. Более того, вольно или невольно, она стимулирует апелляцию значительной массы людей к ненаучной познавательной сфере, к альтернативным картинам мироздания — именно там наши современники нередко ищут (и отчасти находят!) объяснения тем или иным анормальным, алогичным, с точки зрения фундаментальной науки, физическим явлениям мира и «мира человека». Но если исследование многих анормальных аспектов развития мира не подвластны науке, то параученые не знают подобных ограничений. Нереальные, живущие по другим законам, миры, доступные человеку из реального мира путем «магических» практик, широко рекомендуются сегодня для получения новых откровений, знаний о прошлом, настоящем и будущем, равно как и в целях облегчения состояний безнадежно страдающих людей. Надо признать, что многие работы таких искренне увлеченных исследователей как Станислав Гроф, труды которого (его трансперсональная психологическая теория) вызвали серьезный резонанс в мире, прежде всего, перспективой бессмертия и полностью перекраивают представления о мире, не оставляя места всем прежним достижениям науки.
Не дальновиднее ли было пойти «другим» путем — вектор которого «упирается» в разработку в рамках единой науки альтернативных научных теорий, постулаты которых противоречат друг другу. Не пора ли отказаться от поиска «вечных», универсальных стандартов и критериев научности, подгоняя» под них знание, которое не является «собственнонаучным», но, так или иначе, участвует в производстве нового готового результата. И не только потому, что история науки показала наглядно безуспешность подобных попыток — все наше знание гипотетично — таков вывод современной эпистемологии. А хотя бы на том очевидном основании, что понимание и изучение проблемы достижимо только при имеющейся возможности оперирования обеими ипостасями (наука-паранаука). Чтобы оставаться реалистами, иногда полезно требовать …невозможного.
Как мы показали выше, предложенная дифиниция паранауки дается с учетом множественности терминологического обозначения, отсутствия ясности самого предмета критической рефлексии со стороны традиционного направления в современной российской науке, неприятия паранаучной формы знания как таковой, тенденциозности подхода к паранаучным исследованиям и некорректной критики в адрес праученых-«маргиналов», несовместимой с научным этосом. А между тем, сами условия перехода от нововременного мышления к мышлению иного типа делают неприемлемыми и неэффективными любые формы взаимодействия, не покидающие границ принципа жесткого детерминизма, тем более на общем фоне современных тенденций, подходов и выявления их «неклассических» смыслов.
Мы, в свою очередь, производя критический анализ паранаучной формы (по)знания, ставим под сомнение достаточно частую постулируемую «неспособность» паранаучных теоретических построений, отражать конструктивное исследование проблемы, осуществлять исследовательскую деятельность в рамках общепринятой когнитивной парадигмы. Но не секрет, что наука, подвергая критике паранауку, и отрицая ту или иную концепцию параученых, далеко не всегда располагает собственными конструктивными вариантами прочной и субъективно удовлетворяющей научной концепции.
Не является очевидным для нас и корректность презентации данного феномена значительной частью отечественных исследователей как «несовместимого с имеющимся гносеологическим стандартом. — Особенно в контексте того, как именно паранаучное знание понимается и интерпретируется в традиционной науке, в которой продолжает доминировать алгоритм познавательной деятельности, не покидающий границ рациональности «закрытого» типа. Последняя, как известно, с подозрением относится (или не приемлет в принципе) «альтернативных» форм знания, с трудом отказываясь от ригоризма мышления в его «классическом», нововременном варианте.
Сложившуюся схему коммуникативного взаимодействия научного и паранаучного сообществ в рамках «классической» модели познания с большой натяжкой можно назвать удовлетворительным. Для нас это служит достаточным основанием для ее критического пересмотра как неадекватной многомерным реалиям третьего тысячелетия и изменившейся гносеологической ситуации. Последняя же предполагает отказ от ортодоксальных сциентических парадигм познания «классического» образца и переход к новым, более гибким, неклассическим и постмодернистским моделям мышления. Не удовлетворяет данная модель и современной «картине мира», объяснение которой требует привлечения не только научного, но и широкого комплекса буквально всех форм знания. Это, тем более, важно, что на общем фоне современных онтологических представлений активируется проблематика соотношения реального и «иных» миров, необходимость изучения принципиально новых явлений, кардинально отличных от существующих в рамках сегодняшней картины мира. Имеет место тенденция «погружения» в миры, существующие по законам, перед которыми научные методы оказываются несостоятельными.
Так, современному человечеству предлагаются новые модели мироздания и человеческой души, которые активно разрабатываются в области современной физики и психологии (в частности, достаточно известны Фритьоф Капра, С.Гроф). Их главная особенность в том, что на место единообразных закономерностей, организованных вокруг определенных общих принципов, ставятся и действуют законы текучести и неожиданности — способ бытия природы меняется во времени и пространстве, стабильные свойства и системы отменяются, мир непредсказуем и никогда не окончателен. С позиции традиционной науки такого рода «новые парадигмы физики, космологии и психологии самым очевидным образом связаны с магией, астрологией, парапсихологией, поскольку, по сути, речь идет о возможности динамического, физически не выявляемого мира, который принципиально не верифицируем на физическом уровне. С точки зрения же физической науки, текучий, меняющийся, непредсказуемый мир — это «вещь в себе» — он «выпадает» из сферы науки и находится вне ее (науки) действия.
Например, на «Круглом столе» по проблеме «мистических миров», отмечалось, что «иные» миры, существующие по другим, непознанным законам, отличным от законов реального мира, какими бы фантастическими они ни были — есть одна из граней нашего реального мира. Однако методы для их эффективного исследования ограничены веками отработанными методами науки. Другими методами их объективного (как действительно существующего объекта, а не иллюзии) исследования человек на данный момент не располагает. Сложности изучения принципиально новых явлений связаны с отсутствием корпуса ученых данной специализации, кто мог бы вынести предварительное заключение «проверки на мистификацию». Ак. А.Мигдал в статье «Черты и методы науки», выделяя ряд условий адекватности объективной реальности, писал: «Задачи науки лежат на границе между известным и неожиданным. Отсюда одна из главных ее черт — открытость новому, способность пересмотреть, расширить привычные представления и если надо, отказаться (а не ломать) от них». «На сегодняшний день очевидно, что наряду с общими структурами и институтами, которые поддерживаются всеми, существуют несовпадающие сообщества и формы жизни. Наряду с представлениями, которые разделяются каждым, культивируются совершенно различные мировоззрения и мироощущения. И каждая такая форма жизни задает свой познавательный взгляд, предполагает разворачивание своего научного дискурса, обосновывающего и расширяющего соответствующие опыты жизни человека».
Знание всегда есть процессуальность и не может быть корректно рассмотрено как «готовое», «однозначное», «окончательное», «концептуально замкнутое» знание, зафиксированное в жесткой знаковой форме. Отсюда следует принципиальное положение о неполноте и относительности, несамотождественности любого научного знания принципам разума и выражаемой действительности: оно всегда «между», на границах с другим знанием. «Мир науки» включает в себя и рациональные, и иррациональные формы знания, которые в своем единстве, нерасчлененности «замыкаются» на неформализуемом внутреннем мире человека. На данном основании все они должны, дополняя друг друга, включаться в целостность научного исследования. В то же время между собственно научным (по)знанием и другими формами знания и мироотношения существует принципиальный «эпистемологический разрыв», «эпистемологическое препятствие», — они «организуются» на иных принципах и акцентируют разные познавательные способности. Однако сторонники традиционного рационального мироощущения отстаивают привычное и близкое им понимание научной истины, с известным сомнением относясь к специфическим ее трактовкам.
В русле сказанного мы сочли возможным предложить вариант синтетической познавательной модели, которая совмещала бы научный и паранаучный мыслительные дискурсы, и в рамках которой предполагается выработка и реализация нового концептуального (концептуально-методологического) подхода в сфере «наука-паранаука» (в данном случае мы пользуемся устоявшимся понятием «паранаука»).
Сегодня, безусловно, сложно ориентироваться во все более расширяющемся спектре познавательных мыслительных стратегий, подчас совершенно новых, с точки зрения «традиционалистов». Однако даже на этом общем фоне плюрального мировидения и когнитивных практик наука воспринимается «знамением» нашей эпохи. Соответственно, и рациональность, отождествляемая как правило, с научностью, воспринимается (и является на деле) основополагающей ценностью и завоеванием европейской культуры. Но при этом также значительной ценностью обладают другие, не «чисто» рациональные» дискурсы, вышедшие на постмодернистское «поле мышления», и все настойчивее заявляющие о своих эпистемологических претензиях. В контексте данной статьи — это паранаучные направления мысли.
В какой же мере паранаука — это маргинальное знание, насколько оно «автономно», существуя по своим внутренним правилам и законам, с собственными корифеями и светилами? И правы ли постмодернисты, отрицая всякие «метарративы», то есть всеобщие нормы мышления, втягивая нас в своеобразные «языковые игры» и приглашая пуститься в «свободное плавание» в сегодняшнем море естественных, социальных, гуманитарных, эзотерических, паранаучных и других дискурсов, правила которых на свой страх и риск устанавливают сами их создатели? Можно ли «навести мосты» между наукой и паранаукой, или они никогда не сойдутся как два разных непримиримых типа знания, и будут так и продолжать «разговаривать» исключительно и принципиально на языке оппозиции по отношению друг к другу, различая лишь симфонию «своих» голосов, не пытаясь расслышать «другого», и не учитывая того, что «быть, значит общаться диалогически»? Вряд ли при таком понимании различий друг друга и при таком жестком противостоянии, которое традиционно сложилось и практикуется в сфере научно-паранаучной проблематики, можно утверждать, что время расставит приоритеты. Быть может, мы это сделаем сами, дойдя до своих собственных теоретических обобщений в данном вопросе?».

(Калинина Г.Н. (к.ф.н.). Паранаука — маргинальное знание или…спор за науку?
(В чьи паруса дует ветер века?). 17.02.2011г. БГИКИ. Белгород. Сайт www.culturalnet.ru.)

«Как наука порождает образование, как она влияет на него, что получает взамен, каковы перспективы их взаимоотношений? Влияет ли наука сегодня на процессы, идущие в мировом образовании, и чем она влияет на образование? Как это происходит в нашей стране? Вот далеко не праздные вопросы и для методолога науки, и для педагога-практика. Но ответить на них адекватно не представляется возможным иначе, как заострив предметный разговор о предметности самой науки, о науке как особой форме общественного сознания, по существу и породившей культурный феномен современного образования. Этот разговор будет явно неполным вне рамок обсуждения места науки среди прочих форм общественного сознания, а также о той тени, которая падает на науку и навлекает на нее вульгарно-демагогические обвинения, — о тени, называемой паранаукой как феномене, сопровождающем науку именно как социальную (в том числе и социально-педагогическую) практику.
Сегодня, как представляется, крайне актуального для всех представителей системы образования, важно вновь проанализировать смыслы и соотношение ведущих форм общественного сознания. Кто, что и как транслируют свои образы мира в образование и, следовательно, в проект содержания деятельности будущего мирового научного сообщества. Это более чем когда-либо актуализирует проблему мета-идеологии науки, ее мировоззренческое ядро.
Как продукты человеческого общества формы общественного сознания существуют рядоположенно, принципиально не смешиваясь по совершено объективным, не зависящим от воли и сознания людей причинам, законам и способам описания или переживания объективной реальности.
Почему наука выделяется в качестве особой формы общественного сознания? В чем ее фундаментальные отличия от других форм общественного сознания? Почему именно наука как особая форма именно европейского общественного сознания Нового времени стала ведущим каналом социокультурной трансляции в образовании, в учебном процессе?
Наука — особая форма общественного сознания, непосредственно определяющая содержание образования эпохи Нового времени и в существенной мере влияющая на формы, средства и способы социализации подрастающего поколения в индустриальных странах. Наука имеет характерные признаки, тенденции, формы прикладной и теоретической деятельности, которые образуют в совокупности то, что допустимо называть историческим типом рациональности парадигмы науки. В истории науки именно как формы общественного сознания достаточно явно просматривается не один, а несколько типов научной рациональности, безусловно имеющих какое-то отношение к образованию.
Следует особо подчеркнуть принципиальное отличие научного типа рациональности от рациональности обыденного общественного сознания, склонного смешивать истинность и кажимость по меркам некритически воспринимаемой очевидности, — так было во все времена, когда линия горизонта знаменовала конец обитаемой Земли, а край собственного мировоззрения казался его носителям концом света. Что характерно, исторические типы научной рациональности не сменяют радикально и необратимо одна другую, а как бы дополняют друг друга, продолжая свое преобразованное существование в снятой форме и в последующие эпохи — по всем законам диалектики. В сущности, парадигма науки есть не что иное, как общепринятая в целом научным сообществом модель мира и способ постижения законов и закономерностей мира. Коперниканская гелиоцентрическая картина мира является парадигмой, сменившей птолемеевскую геоцентрическую парадигму протонауки. Очевидно, что системы открытий, по самой логике следующих из гелиоцентрической парадигмы, не могли быть сделаны в иной — геоцентрической системе координат мира, в системе мышления, парадигмально вращавшейся в системе этих координат — эпициклов, природы, боящейся пустоты, и прочих в свое время достаточно убедительных гипотез средневековой эры авторитета церковно канонизированного Аристотеля. В современной школе не учат о Земле по Птолемею, а у Вселенной больше нет центра, как все еще полагал гениальный Коперник. Представлений о плоской Земле избегают даже в церковных школах и в медресе.
Известно, что основным, ведущим способом познания мира, постижения его законов и закономерностей в течение четырех столетий Нового времени является эксперимент — эмпирический и теоретический. В предыдущую — схоластическую — эпоху становления корпуса научного знания эксперимент был отнюдь не основным, а всего лишь подручным, вспомогательным средством освоения реальности — даже в алхимии, где эксперимент выступал не более чем методом проб и ошибок, азартным орудием подтверждения аксиоматики философского камня как превращенной формы богословской интуиции. Таким образом, утверждение эксперимента в качестве опоры и путеводной нити науки служит вместе с тем и манифестацией ее собственного рождения как особенной формы общественного сознания, формы, порывающей с навязанной ей ролью служанки богословия, лишь подтверждающей и комментирующей религиозные догмы «священного писания».
Все формы общественного сознания, безусловно, взаимосвязаны. Но эти связи — связи порождения, связи генетические, связи социального бытия, восходящего к антропогенезу.
С рождением собственно научной парадигмы истина перестала быть тождественной догме — в этом заключается великое достижение мировой человеческой цивилизации. Наука вся, подобно геометрии, рождается повивальной бабкой культа, преследующего при этом вполне прагматические, земные цели расчета систем социального управления. Но, раз родившись, наука сбрасывает пелены, повитые на нее архаическим миросозерцанием. Принцип сомнения не тождествен принципу веры. Гипотеза — ересь для любого культа.
В каждой наследующей парадигме науки аксиомы прежней парадигмы становятся теоремами. Геометрию Евклида сменяет геометрия Лобачевского, космос Ньютона сменяет космос Эйнштейна, систематику Линнея сменяет эволюционная теория Дарвина, но при всем при том не упраздняя старых аксиом, когда-то доказанных теорем прежней модели мира, а теперь включаемых в новый рамочный формат объективной реальности как ее частный случай, вполне проверенный социальной практикой в локальных условиях. Коменский идет рука об руку с Декартом, Спинозой и Фрэнсисом Бэконом, в известной мере опираясь на схоластику и логику средневековых университетов. Педагогика становится наукой, вбирая в себя свод всего знания, а нравственная максима «всех учить всему» становится социальной необходимостью школы Нового времени. Урок как изобретенная (или открытая) форма обучения мыслится тождественным научному эксперименту — у него та же логика постижения мира!
Логика науки становится наукой логики и — источником нового образования. Ученик Нового времени уже по преимуществу не схоласт, а экспериментатор!
Что также характерно, базовой характеристикой науки как формы общественного сознания всегда является кумулятивность научного знания — ни одно новое научное открытие не отменяет предыдущего: последнее входит в новый формат научной матрицы в снятом виде как частный, но незаменимый фрагмент общей научной картины мира. Общеметодологический принцип дополнительности оказывается, таким образом, ведущим принципом общенаучной парадигмы. Естественно, в таком же состоянии доминирующего и дополнительных типов научного познания и мышления, соотношения естественнонаучного и гуманитарного образования оказываются и само образование, и социализация, и теория воспитания. Следует отметить и то, что по отношению к сфере собственно образования наука как форма общественного сознания носит опережающий характер. <…>.
Наряду с философией, искусством, религией, магией наука представляет собой одну из форм общественного сознания. Данное утверждение банально. К сожалению, в начале XXI в. н.э. (к сожалению для социально ответственных представителей общественного сознания) перестало быть банальностью другое утверждение — о том, что наука не является ни магией, ни религией, ни искусством, ни философией. В широком социальном плане приходится снова, на новом уровне аргументации доказывать то, что еще не так давно для мирового общественного сознания было вполне устоявшейся аксиомой (но отнюдь не догмой). Ссылки на то, что есть Папская академия наук, для научного сообщества по меньшей мере неубедительны. Ссылки на личную религиозность Коперника, Ньютона, Тейяра-де-Шардена еще более неубедительны. Личная вера каждого может вполне, хотя и причудливо, по субъективным признакам, уживаться с индивидуальной научной деятельностью. Наука же, как социальная практика и как форма общественного сознания, не может соединиться с верой, наука просто исчезнет от подобной амальгамы веры и науки. Их основания разные, от их смешения или слияния взрыв культуры неизбежен. Пример — официоз доктрины «полой Земли», оккультной расовой теории «внутреннего круга» СС, «арийской физики» или религиозной идеологии «ВельтАйслера» в нацистской Германии.
Нелишне в этой связи возразить достаточно часто звучащим (порой, как ни странно, звучащим даже из уст бывших штатных преподавателей марксизма-ленинизма) утверждениям, приравнивающим атеизм к вере. Здесь очевидная подмена понятий, причем подмена ничем не обоснованная (кроме, конечно, нынешней идеологической конъюнктуры). Более того, подмена эта имеет весьма давнюю историю, с тех пор как в начале ХIX в. ученым так же, как и сейчас, кололи глаза — атеизм-де и есть ваша религия. Но то, что было объяснимо в эпоху младогегельянцев, недопустимо сегодня.
Религия — форма общественного сознания. Философия — форма общественного сознания. Религиозной философии не существует. Существует Теология (Богословие) как часть религиозного сознания (теодицея, догматическое богословие, клерикализм, томизм и неотомизм (от богословских трудов Томаса (Фомы) Аквинского), религиозный модернизм, фундаментализм и т.д.). К философии (например, идеалистической) Теология отношения не имеет. В наши дни этот тезис смазан даже в вузовских учебниках философии, где принято отождествлять с философией изложения по неотомизму и т.п.
Магия — не религия, а форма фетишизма, разновидность более архаичной, чем религиозная, формы общественного сознания. Процедуры и ритуалы фетишизма унаследованы религией, но в наши дни обрели вполне самостоятельное существование в процедурах деятельности экстрасенсов, колдунов, магов, современных астрологов, гадалок и ведьм. Заметим: современный «ренессанс» магии как специфической формы общественного сознания, с ее глубоко архаичными каналами социокультурной трансляции в массовое сознание и в образование. Этот квазиренессанс социального шаманизма спровоцирован искусственно и имеет вполне понятные идеологические причины: усугубление зависимого поведения людей как функция управления и манипулирования массовым общественным сознанием.
Оккультизм — не наука, не религия, не философия и даже не магия, а синкретическая форма общественного сознания, порожденная частью интеллигенции (Анни Безант, Елена Блаватская, Эдгар Кейси и др.), но культурно-генетически исходящая из такого первобытного явления, как анимизм, вера в объективное существование духов, гениев места и времени. Оккультизм — эклектика переосмысленных форм архаической мистики.
Искусство (все его виды) оперирует системами образов и использует принципиально иной, отличающийся от научного язык описания реальности, не только объективной, но в существеннейшей мере и субъективной реальности.
Наука, безусловно, связана с философией, но связана опосредованно, через уровень общенаучных принципов и форм исследования, задаваемых, в свою очередь, парадигмой как набором общепринятых в науке норм и процедур, обусловленных философией как прикладным мировоззрением. Философия научного знания правомерна (например, философия образования, философия науки). Наука — форма общественного сознания, которая существует в форме непрерывного отрицания отрицания, кумулятивного кризиса доказательности, диалектического обновления системы процедур верификации эмпирического опыта и теоретического обобщения. Наука — не искусство. Наука оперирует логикой символов, мета-языком кодированного отражения объективной реальности (математический аппарат Нового времени, исходный для логики знаковых систем физики, астрономии, химии, современной биологии, а также для кодовых систем формальной логики, кибернетики и специального аппарата описания рефлексивных процессов). Атеизм, научный атеизм — не вера. Он не является верой в принципе, по определению своей сути!
Религиозную науку можно построить как замысловатую гипотезу, даже как социальную практику, например научный креационизм Дуэйна Гиша или сайентологию Рона Хаббарда. Но вот беда — науки в этой практике нет ни в одном тезисе! Это повтор пройденного, социально-идеологический римейк (remake) служанки Богословия.
Как предмет конъюнктурной квазикультуры научная религиозность возможна, правда, она тут же вызывает к жизни яростный призрак религиозного фундаментализма и стремление закрыть, уничтожить науку вообще («талибан» и компания).
Религиозный модернизм, направленный на диалог с наукой, бесперспективен. Опоры ни в одной религии, включая буддизм, не могут найти ни естественные, ни тем более социальные науки. Вопреки расхожему в популяризаторских кругах мифу современная физика не черпает своих представлений из «ведической науки», канонов Индуизма о Манвантаре или из буддистских Сутр. Нашумевшая в свое время книга Фритьофа Капры «Дао физики» не доказала ни одного положения современной физической картины мира, якобы вытекающего из представлений ортодоксального или реформированного Буддизма. Ни физика, ни химия, ни биология не черпают своего предметного содержания из коанов Дзен. Хотя культурное влияние, безусловно, прослеживается, но к культу и к собственно предметности науки это не имеет генетического отношения. В свое время Теология социального освобождения стала заметным социальным явлением эпохи крушения мировой колониальной системы и сразу же подверглась социальному разгрому внутри самой римско-католической церкви. <…>.
И вместе с тем все эти формы социальной практики нуждаются в науке! Без науки они стали бы невозможны, подобно тому, как любой антикоммунизм, по сути дела, питается коммунизмом и, по существу, на коммунизме паразитирует идейно, идеологически! Парадоксально, но факт, что в современном мире ни один культ уже не обходится без ссылок на науку и добытые наукой данные. Что примечательно, данная тенденция странного сосуществования веры и науки приобретает и лингвистическое, языковое оформление. Так рождаются странные гибриды общественного сознания, когда под терминами «космос», «антропология», «энергия» начинают подразумеваться совсем разные предметы и различные, абсолютно несовместимые друг с другом смыслы, например «духовный космос», «ведическая антропология», «нетварные энергии», «тонкая энергетика», «астральные тела» и прочие наукообразные мутанты.
Сейчас просматривается крайне тревожная для общества тенденция. Демагогическая, политиканская в своей основе. Мягко говоря, непродуктивная для образования. По отношению к этой тенденции научное сообщество просто не имеет никакого морального права оставаться пассивно-созерцающим, мировоззренчески-нейтральным. Каких бы различных политических взглядов ни придерживались его представители, все в целом они суть представители науки как формы общественного сознания, науки как социального института.
Рассмотрим основные (базисные, универсальные) признаки научного мировоззрения, какой бы области науки они ни касались. Это — инвариант, без которого наука как форма общественного сознания «плывет» и рассыпается на осколки обыденного сознания, причем сознания, вульгаризированного выродившейся квазинаучной лексикой.
БАЗИСНЫЕ ПРИЗНАКИ НАУЧНОГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ.
1. Наука начинается с первого принципа Уильяма Оккама (методолога XIII в.), сформулировавшего знаменитый тезис о том, что исследователю или рефлексирующему субъекту вообще не следует умножать число сущностей сверх необходимого. Данный тезис известен во всем мире как «бритва Оккама» и используется имплицитно и априори именно как признак научной культуры и процедура описания и исследования реальности абсолютно подавляющим числом людей, причисляющих себя к мировому научному сообществу.
2. В науке нет и в принципе не может быть догм. Наука ничего и никогда не принимает на веру и не делает предметом веры.
3. Наука оперирует не артефактами, а фактами, полученными в результате эмпирических методов исследования и теоретического обобщения различного уровня абстракции.
4. Наука доказательна и не имеет права на предвзятые утверждения. Фигурально выражаясь, в процедуре научного доказательства задача может, но не должна сходиться с заранее известным ответом.
5. Метод восхождения от абстрактного к конкретному в науке не имеет ничего общего ни с апофатической, ни с катафатической Теологией (Богословием). И логика науки, и процедура научного познания кумулятивны, наука развивается по принципу непрерывного отрицания отрицания, сохраняя в снятом или преображенном виде уже достигнутое, включая прежние научные картины мира как частный случай или необходимый элемент развития. В качестве примера здесь уместно привести не только хрестоматийно известное включение небесной механики Ньютона в общую теорию относительности Эйнштейна, но даже отдельные элементы математического описания движения планет в системе Птолемея в современную астрономию, не имеющую, однако, абсолютно ничего общего с так называемой астрологией и ее постулатами.
6. Наука — всегда явление развивающееся, хотя и развивающееся неравномерно (иногда даже крайне неравномерно, что понятно, учитывая общий уровень и характер развития производительных сил общества в каждую конкретную эпоху).
7. Наука (подлинная) отличается научной честностью, не боится признавать собственные ошибки, заблуждения и тупиковые линии развития и не стыдится признания собственных погрешностей, ошибок и заблуждений.
8. Процесс доказательности в науке может растягиваться на срок, намного превышающий срок жизни одного или даже нескольких поколений (как в случае с фундаментальным изменением всей картины мира, связанной с построением гелиоцентрической картины мира Коперника — Галилея — Бруно — Кеплера).
9. Наука безусловно отражает практику, связана с практикой и направлена на практику, со временем все теснее срастаясь с производительными силами общества. Вместе с тем теоретическая наука в существенной мере самодостаточна. Подобно человеческому языку, теоретическая наука развивается по собственным законам.
10. Как общественное явление наука интернациональна в принципе. Начиная с традиции средневековых университетов (Болонья, Саламанка, Кордова, Сорбонна, Геттинген, Прага), научные сообщества хоть и делились по землячествам, однако вырабатывали общие правила, процедуры, нормы и институты науки (университетская автономия, процедура защиты научных работ и формальная верификация системы доказательств, присуждение ученых степеней и кодификация форм учебного процесса, процедура научного исследования, его методы и формы, язык научных докладов и ссылок и т.д.). Нет науки японской, русской, американской, еврейской, узбекской, немецкой и пр. Существуют национальные научные сообщества, но наука не делится по национальным квартирам.
Соответственно тенью науки является так называемая паранаука как чрезвычайно своеобразная, хотя и совершенно несамостоятельная форма общественного сознания. Любая паранаука просто нуждается в существовании науки нормальной, иначе она бы просто лишилась подпитки собственному существованию как превратной и искаженной форме сознания и своеобразной, даже плодовитой, но всегда и всюду реакционно-тупиковой социальной практике человечества. Отметим ее основные, типические черты.
БАЗИСНЫЕ ПРИЗНАКИ ПАРАНАУКИ КАК СПЕЦИФИЧЕСКОГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ.
1. Игнорирование принципа доказуемости выдвигаемого предположения. Подмена доказательства суррогатом верования. Отрицание примата человеческого разума в исследовании — как правило, крайне враждебное отношение к Рене Декарту, к картезианству как символу становления собственно научного познания, научного мышления, научной рефлексии Нового и Новейшего времени человеческой истории.
2. Спекуляция на относительной истине процесса познания. Симптом тотальной релятивизации процесса обработки эмпирических данных (все-де относительно, и факт-событие-явление якобы всегда зависят от того, как кто на это дело смотрит, то есть от каприза наблюдателя-свидетеля-исследователя).
3. Тотальная субъективизация процесса познания. «Все относительное абсолютно, все абсолютное относительно» для человека и человечества, но не для некоего Демиурга, стоящего над природой и не зависящего от ее законов. Спекуляция на методологии и фактическая подмена тезиса о научной рефлексии уровня абстрагирования понятий.
4. «Отлет фантазии от реальности», понимаемой адептами паранауки только как некий «ползучий эмпиризм», а материальное трактуется только как якобы чувственное. Таким образом, из понимания природы материального сразу же исключаются энергия и информация, а понятие поля, равно как понятие вещества, грубо вульгаризируется как то, что можно «полизать-понюхать», а область якобы сверхчувственного — это область чистых идей.
5. Претензия на отрицание партийности философии (материализм и идеализм) или претензия на преодоление «односторонности» материализма и идеализма. Нетерпимость к теории отражения. Игнорирование законов природы, а в настоящее время — прямая спекулятивная диверсия — попытка усомниться в самом факте существования объективных законов природы.
6. Абсолютизация некоторых исходных утверждений на уровне обыденного сознания и тенденция вывести эти утверждения за рамки научного сомнения — проповедь агностицизма (утверждения о принципиальной непознаваемости любого объекта природы как мировоззренческой позиции, лукаво прикрывающей иную — ненаучную, оккультистскую по сути либо откровенно религиозную форму общественного сознания). Выдвижение гипотез типа «общих теорий всего» сущего, сталкивающих заведомо разнородные феномены в произвольную мозаику безапелляционных умозаключений. Претензия на метатеорию непременно универсального, но бездоказательного хараткера обощения.
7. Социально-идеологическое паразитирование как на устоявшихся научных знаниях, так и на научных сообществах, подпитывание за счет «нормальной науки» (финансирование деятельности бесчисленных «народных академий» и т.п. парапсихологических, космоэнергетических, торсионных институтов). Мимикрия под науку (сайентология Рона Хаббарда, астрология под астрономию, современная чудодейная алхимия под химию, психоанализ под научную психологию и т.п.), паразитирование на научной лексике с перерождением ее подлинного смысла и содержания подлинно научных понятий (типа космос, энергия, сила, поле, информация и т.п. «тонких космических энергий»). Переосмысление паранаукой научных понятий приводит к мировоззренческой и образовательной катастрофе. Здесь любая наука кончается бесповоротно для здравого обыденного, не говоря уж для подлинно научного смысла! Как правило, преднамеренное игнорирование фактов, не укладывающихся в «прокрустово ложе» спекуляции, выдаваемой за новое теоретическое знание. Симптоматично, что любой деятель паранауки, как, например, Э.Деникен или А.Акимов, предпочитает не замечать явлений природы или событий социальной жизни, не вписывающихся в произвольно скомпонованный набор наблюдений или утверждений (палеокосмические учителя человечества у Деникена, торсионные поля Акимова, хронологическая свистопляска Фоменко, универсальная русская грамота 25-тысячелетней давности у Чудинова и т.д.).
8. Явная или скрытая субъективная неприязнь или даже откровенная ненависть к материализму, как правило, всегда квалифицируемому адептами паранауки «материализму вульгарному», как к чему-то крайне постыдному для якобы современных людей, с передергиванием всех теоретических посылов и любых экспериментальных доказательств в границах материалистической школы философии человечества. Стремление вывести доказательства под националистическую или религиозную науку, типа «немецкой арийской физики вельтайслера» или «полой земли», «исламского естествознания на авторитете Корана» или «православной физики», чем-то похожей на «теорию яровизации» Т.Д.Лысенко.
9. Неизбежное превращение любого комплекса паранаучных постулатов в моноидею, как правило, тоталитарно навязываемую остальным членам внутреннего и внешнего сообщества, деление людей на «посвященных» и «профанов» (например, в школах адептов социальной магии).
10. Социальная демагогия — заклинания и обличения типа «жертвы гонителей генетики и кибернетики» и т.п., и мы туда же-де, такие непонятые и гонимые (социальная поза, но не позиция действительно заинтересованных в истине).
До недавнего («предпостмодернистского») времени (то есть до середины 1980-х гг.) казалось, что традиция науки Нового времени (XVIII-XX вв.) способна к саморегуляции и самовоспроизводству в силу закономерных заказов общества на подобную общественно полезную деятельность. Этой деятельности соответствовали культура и традиция научной рациональности в лице таких общественных институтов, как средняя и высшая школа, научно-исследовательские и научно-проектные институты, университеты, научные советы, академии (не «народные» и не «коммерческие»), научные фонды и библиотеки и т.д. В настоящее время традиция Научной рациональности Нового и Новейшего времени столкнулась с небывалой угрозой разрушения. Формы его велики и разнообразны — от квазинаучной конъюнктурной деятельности определенных корпораций, направленной на диверсию и дискредитацию конкурирующего и конкурентоспособного научного продукта, до прямых демагогических нападок на науку, как «виновницу бед и страданий» массового обывателя, до полной легализации коммерческой деятельности современных ведьм, колдунов, черных, белых и серых магов, мистиков. На науку повешена социальная вина за создание и совершенствование оружия массового поражения.
Именно как особая форма общественного сознания наука сегодня подвергнута систематической диффамации и популистской дискредитации со стороны «религиозной науки» (например, в лице «христианской науки», Christian Science, «научного креационизма» (д-р Дуэйн Гиш, Г. Моррис, Калифорнийский университет, США), идеологии мормонов), со стороны «научного оккультизма» (например, в лице сайентологии Рона Хаббарда, астрологии, парапсихологии и парамедицины), со стороны «религиозной философии» (например, в лице Международного Общества Сознания Кришны, а также религиозного экзистенциализма, бытового клерикализма и современной теологии и социальной практики «фундаментализма»).
Социальная миссия современной науки состоит в просвещении всего общества, в принципиальном недопущении его атомизации, в том, чтобы препятствовать социальному разрастанию и культурному доминированию каст, сект и сословий, социально мимикрирующих под квазиисторическое и псевдорелигиозное возрождение. <…>.
Отметим особую роль науки в самом факте существования образования как особого общественного института. В контексте разнообразных общественных диагнозов, на которые претендует современный постмодернизм, эта роль фактически поставлена под сомнение. Принцип научности в преподавании естественных и гуманитарных дисциплин подвергается сегодня иногда утонченной, а большей частью весьма грубой дискредитации. Для части образовательного сообщества, наверное, не к лицу делать вид, что наука – это синоним веры, демонстративно не слышать каких бы то ни было доказательств науки и аргументации в пользу научного мировоззрения. Можно не сомневаться, что очередная мода на иррационализм пройдет, как пройдет так называемый постмодернизм с его базовым пафосом, что «все кошки серы», а человек как понятие вообще исчезает в оцифрованной среде тотальной виртуальности, отсутствии любых нравственных норм. Вопрос в потерях, которые понесут от этого человеческий разум и человеческая культура, наука и образование.
Без квалифицированной защиты науки — и педагогики именно как науки — дальнейшая защита дела культуры, образования и воспитания будет бессильна и бесперспективна.
Не разум довел человечество до двух мировых войн, а человеческое безумие — безумие безрассудного и иррационального общественного строя, породившего империализм и борьбу за передел мира по законам бесчеловечного рынка.
Сегодня наука обязана сохранить самое себя, сохранить сам принцип научной рациональности, сохранить и творчески развить мировое научное сообщество как совокупность уникальных сетевых структур и социальных институтов.
В противном случае культура утратит важнейшие функции нормального социального наследования, а образование потеряет смысл ведущего института социализации поколений. Какими последствиями все это может обернуться для общества, наверное, понятно».

(Беляев Г.Ю. (к.пед.н.). О месте науки и паранауки среди прочих форм
общественного сознания. Журнал «Образование и общество». № 4 2008г.)

* * *

N 36. 01.10.14г.

продолжение см. в статье 2.5. Тантра как Древняя Наука. (ч.5, ч.6, ч.7, ч.8).