Статья 2.11. Тантрическая Традиция как предмет Российской Тантрологии (ч.3).

продолжение

2.3. УСТНАЯ ТРАДИЦИЯ

«Устная Традиция (oral tradition) — аспекты культуры общества, передаваемые устным путем. Некоторые общества могут полагаться только на этот метод документирования своей истории и генеалогии через песню, поэзию, повествование. В грамотных обществах устная традиция обычно играет все более маргинальную роль. Хотя фольклором и повествовательной историей длительное время интересовались лишь антропологи, сегодня социологи и социальные историки также прибегают к документированию истории». 

(Д.Дэвид, Дж. Джерри. Большой толковый социологический словарь. 2001г.)

«Устная культура — 1) культура общества, ориентированная (почти) исключительно на устную традицию, причем письменные тексты не используются или используются весьма ограничено, а межличностная коммуникация является парадигмой для всех сфер опыта; 2) совокупность коллективных и индивидуальных устных текстов, а также способы их функционирования в народной культуре (= устная традиция).
Устная традиция — 1) устный канал передачи культурного кода; 2) традиция, ядром которой являются тексты, передающиеся изустно и хранящиеся (почти) исключительно в памяти ее носителей». 

(Словник к круглому столу «Аппарат гуманитарных наук: сверка
понятий». Терминология и понятия современной фольклористики.)

«Устная традиция передачи знания от учителя (гуру) к ученику (шишья) вылилась в устойчивую триединую формулу «гуру-шишья-парампара». «Санскритское слово парампара, — отмечает индийский музыковед Прем Лата Шарма, — находит свой эквивалент в значении «традиция». В устной передаче традиции шел процесс постоянного развития парампары: овладевая знанием, совершенствуя мастерство, ученик неизбежно вносит индивидуальный личностный вклад в восприятие Традиции, оставляет в ней собственный (иногда неизгладимый) след. Именно поэтому традиция не статична, она находится в постоянном движении, обогащаясь в каждом поколении учеников и обретая новые импульсы к развитию». 

(Черкасова И.Л. Эстетика Гхаран
в индийской классической музыкальной традиции.)

«Устная Традиция и Библия. Информация, передаваемая устно, естественным образом богаче той, что передается письменно. Устная речь сопровождается гаммой интонационных оттенков, которые ускользают от читателя книги. Кроме того, непосредственное общение людей связано с силой духовного воздействия, которая в какой-то мере притупляется при общении через записанное слово. Быть может, это и было одной из причин длительности дописьменного, устно-традиционного периода литературы. В религиозной сфере немалую роль играли и мотивы эзотеризма, стремления сохранить те или иные доктрины в тайне от непосвященных.
Установлено, что многие произведения мировой религиозной и светской литературы (мифы, эпос) возникали первоначально в устной форме и передавались без записи от поколения к поколению. Создателями и хранителями этой дописьменной традиции были жрецы и народные поэты (риши в Индии, рапсоды и аэды в Греции). Тренированная память позволяла им запоминать наизусть обширнейшие тексты, которые они могли произносить в течение многих дней. Таким образом, Устная Традиция была способна с определенной долей точности проносить через века религиозное и поэтическое наследие народа». 

(А.Мень. Библиологический словарь. В 3-х Томах. СПб. 2002г.)

«Устная традиция — передача информации между поколениями устно, по памяти, с соответствующими способами варьирования, оставляющими простор импровизации. Она предполагает определенную манеру исполнения (певческую, сказительскую). До изобретения письма именно в устной форме хранились и передавались от поколения к поколению социальный опыт, знания о прошлом, первые художественные произведения. Устная история в форме эпоса, сказаний, легенд, генеалогических списков была самой ранней формой исторического сознания древних народов. Устная традиция включает исторические предания, героические сказания, исторические песни, былевые духовные стихи.
Устная традиция не исчезла с появлением письменности. Повсеместно распространенные в древности и в Средние века произведения устных жанров использовались в качестве источников при составлении летописей и исторических повестей.
Устная традиция сыграла большую роль в развитии религий. В древних культурах, как правило, некоторые тексты просто не подлежали записи. Запись текста была равнозначна его «кодификации», которая подразумевала запрет на внесение изменений. Поэтому, чтобы записанное не поколебало авторитет уже существовавших письменных текстов, комментарий должен был оставаться устным.
В устной традиции могут воспроизводиться некоторые способы передачи текста, характерные для письменной традиции, например установка на воспроизведение текста без варьирования. В таком случае текст должен был не бессознательно усваиваться, как это бывает при многократном слушании песен, а специально заучиваться наизусть. Так заучивались молитвы, заговоры, духовные стихи». 

(Википедия. Свободная Энциклопедия)

«О значении Устной Традиции говорит тот важнейший факт, что Сам Иисус учил только устно. Так же поступали и Его апостолы в первые десятилетия существования Христианской Церкви. Апостол Павел называет данное ему Откровение и то, что он воспринял от Первообщины, «преданием». На Устную Традицию опирались и евангелисты (Лк.1:1-2). Надежность устной досиноптической традиции (т.е. до написания Евангелий Матфея, Марка и Луки) была обусловлена тем, что ранние предания Церкви запоминались наизусть и бережно хранились первыми поколениями христиан.
Живая апостольская традиция ставилась очень высоко. Как непосредственное проявление даров Духа Божьего она имела преимущество над «буквой» записанного. «Буква убивает, а дух животворит», — говорил апостол Павел (2Кор.3:6). Формы сохранения и передачи новозаветной Устной Традиции были различными. Это были циклы речений Иисусовых (Деян.20:35), сказания о Страстной неделе и Воскресении (1Кор.11:23-26; 15:3-8), гимны и молитвы (Флп.2:6-11), компендиумы апостольской проповеди (напр., Деян.2:22-36; 3:13-26).
Однако Христос Спаситель указывал и на опасности, которые таятся в ориентации на одну Устную Традицию. В нее легче, чем в «записанный» текст, проникают «предания человеческие», которые входят в противоречие со Священным Преданием и его записью — Писанием (Мф.15:3). Точно так же предостережения и призывы апостола Павла «держаться предания» подразумевают, что и в христианской среде через Устную Традицию передавалось не только чистое апостольское Предание, но и его искажение (Гал.1:6-9). Критерием истинности Устной Традиции апостол Иоанн провозглашает содержащуюся в учении веру в Иисуса Христа, «пришедшего во плоти» (1Ин.4:1-3). Именно забота о чистоте Предания побудила Церковь дополнить Устную Традицию книгами, которые позднее вошли в Новый Завет. Но даже и после того, как новозаветные книги были написаны, ревнители старины, такие как Папий (II в.), предпочитали Устную Традицию письменной». 

(Устная Традиция в Новом Завете.)

«Историки и устная история. Широко используемый ныне термин «устная история» появился относительно недавно, как и магнитофон; и само его возникновение крайне важно для будущего. Но это не означает, что столь же ново и собственно понятие устной истории. На самом деле устная история возникла одновременно с историей как таковой. Она была первой разновидностью истории. И лишь совсем недавно умение обращаться с устными источниками перестало считаться качеством, присущим великому историку.
Когда я говорю «устная традиция», я имею в виду национальную традицию, складывающуюся из мнений отдельных людей: то, что говорили и повторяли все — крестьяне, горожане, старики, женщины, даже дети; то, что можно услышать, если как-нибудь вечером заглянуть в деревенскую таверну; то, что можно почерпнуть, если, встретив на дороге праздного путника, затеять с ним разговор о дожде, о времени года, потом о высоких ценах на продукты, потом о временах Императора, а потом о Революции.
На каких этапах устная история утратила свое первоначальное значение? Одна из главных тому причин станет понятной, стоит лишь оценить место устной истории в обществе до возникновения письменности. На этой стадии вся история была устной. Но заучивалось и все остальное: ремесла и навыки, время дня и года, расположение небесных тел, географические понятия, законы, речи, сделки. И сама устная традиция была весьма разнообразна. Ян Вансина в своем классическом труде «Устная традиция: исследование исторической методологии» (1965) выделил в африканской устной традиции пять категорий запоминаемого. Во-первых, это формулы: заучивание формулировок, ритуалов, лозунгов и титулов. Во-вторых, географические названия и имена. Затем официальная и неформальная поэзия — историческая, религиозная или личная. Четвертую категорию составляют рассказы — исторические, дидактические, художественные или личные. И, наконец, пятую — юридические и иные комментарии. Не во всех африканских обществах эти категории встречаются в полном наборе. Официальная поэзия и историческая проза, например, возникают лишь на относительно высоком уровне политической организации общества. Тем не менее, в большинстве обществ, как правило, существует значительный спектр устных источников. Социальное значение некоторых разновидностей устной традиции привело также к выработке надежных механизмов для ее передачи из поколения в поколение с минимумом искажений. Так, на практике коллективные свидетельства относительно исполнения ритуалов, разрешения споров, передачи знаний и декламации при вступлении в должность позволяли веками сохранять точные формулировки текстов, иногда устаревших настолько, что их уже никто не понимал. Традиции такого рода напоминают юридические документы или священные книги, а их носители при многих африканских дворах становятся высококвалифицированными специалистами-чиновниками.
Вольтер довольно цинично относился к передаваемым из поколения в поколение «абсурдным» мифам устной традиции далекого прошлого, которые были первоначальным «фундаментом истории», высказываясь в том духе, что чем древнее их происхождение, тем меньше их ценность, ведь «они теряют часть достоверности при каждом новом пересказе». Он радовался, что «пророчества, чудеса и видения теперь уходят обратно в область фантазии. История же нуждается в просвещении философией». От современных историков Вольтер требовал «больше деталей, тщательно выверенных фактов». Впрочем, для собственных трудов он собирал как устные, так и документальные свидетельства, но редко ссылался на источники, а его общие замечания позволяют предположить, что он не делал между ними различий». 

(П.Томпсон. Голос прошлого. Устная история. М. 2003г.)

«Как мы уже отмечали, Евангелия — это не обычные произведения, возникшие в привычной для нас культурной среде. В них Слово Божие нашло свое выражение на языке совсем другой эпохи — эпохи устной традиции и устного творчества. Что же такое устная традиция, и что отличает ее от традиции письменной, той традиции, к которой мы привыкли и в которой были воспитаны?
Нормальная жизнь человечества и тем более ее развитие невозможны без передачи основных культурных ценностей от одного поколения к другому. Слово «традиция» в переводе с латыни означает «предание», т.е. то, что передается. Когда такая передача происходит из уст в уста, а не с помощью книг, то и традиция называется устной.
Устная речь звучала уже тогда, когда не существовало не только книг, но и самой письменности, и единственным способом передачи информации была устная традиция. Однако, несмотря на возникновение письменности в IV тыс. до Р.Х., устная традиция доминировала еще очень долго. Во всем древнем мире учеба по записанным текстам рассматривалась как негодный метод обучения. Считалось, что тот, кто так учится, никогда не проникнет в суть предмета.
По мысли древних, текст, полученный из уст учителя, гораздо богаче, ибо он «оживлен» дыханием учителя и соединен с ним. Устная передача информации всегда имеет два аспекта: словесное содержание, которое легко можно записать, и сопровождающий его фон — ритм, интонация, манера изложения, а также жесты, мимика и многое другое. При этом любую фразу можно произнести так, что слушатель поймет ее иначе, чем читатель.
При устном общении с учениками учитель неразрывно связан со своим учением. У него нет возможности спрятаться за книгой, как за маской: его ученики прекрасно видят, насколько жизнь, которую ведет их учитель, соответствует его учению. Кроме этого, благодаря такому общению возникает обратная связь между учителем и учениками, между сказанным и услышанным. Ибо своими вопросами, жестами, выражением лиц ученики постоянно показывают, насколько они поняли услышанное, и учитель всегда может ориентироваться на их реакцию.
Однако из этого вовсе не следует, что в древности письменность не имела никакого значения. Наоборот, зачастую записи подлежало самое ценное и, прежде всего, выверенные, «канонические» тексты, предназначенные для богослужений. Такие записи без огласовок, без знаков препинания и с сокращениями позволяли контролировать провозглашаемые тексты, которые были всем известны наизусть. Это приводило к тому, что люди, обучавшиеся грамоте, как правило, учились читать, а не писать. Да и само чтение в те времена было по преимуществу чтением вслух.
Конечно, отношение к письменности не было одинаковым во всех древних культурах. Но каким бы оно ни было, обучение всегда строилось на передаче информации из уст в уста, на ее многократном повторении и учении наизусть. Мало того, повторяя услышанное слово в слово, ученик должен был имитировать своего учителя, повторяя его интонации, ритм, мимику и жесты. И только когда все учение усваивалось подобным образом, ученик мог передавать его дальше.
Кроме того, древние относились к записи с большой осторожностью, прекрасно понимая, что письменный текст, с одной стороны, позволяет хорошо сохранять информацию, но с другой стороны, делает эту информацию в определенном смысле внешней. А ведь информация — это как раз то, что должно формировать человека изнутри. Ибо запись текста порождает соблазн не учить его наизусть, нанося тем самым вред как запоминанию, так и правильному усвоению этого текста. Например, устами Сократа Платон говорил, что запись лишает упражнения память, и прибегающие к ней обретают мнимую мудрость вместо истинной, оставаясь невеждами». 

(Устная традиция и устное творчество.)

«Аннотация. Статья посвящена описанию содержания одного из важнейших понятий современной гуманитарной науки. В ней рассматривается вопрос о значимых сущностных характеристиках устной традиции, которые должны быть учтены при осуществлении междисциплинарного ее изучения. Особое внимание уделяется категории устности и описании традиции как одной из разновидностей «наивных» картин мира.
Статья. После осуществления антропологического поворота в гуманитарной науке центром изучения становится человек, проявляющий во всех плодах своей разнообразной деятельности особенности мышления, содержание стереотипов, поведенческие стратегии. В связи с этим устная традиция стала привлекать пристальное внимание целого ряда специалистов-гуманитариев как одна из наиболее архаичных социальных систем, определивших менталитет и самосознание многих социальных и этнических групп. Лингвисты, фольклористы, этнографы уже давно сделали устную традицию объектом своего научного интереса, обратившись к диалекту, фольклору, материальной и духовной культуре. Вслед за ними собственное исследовательское поле в рамках устной традиции стали осваивать историки, социологи, политологи, философы, культурологи. Однако распределение границ влияния часто приводит к тому, что ученый не видит всего сложного явления в комплексе, следовательно, ограничивает научное знание, сужает исследовательское пространство. Междисциплинарное обращение к устной традиции полностью отвечает ее синкретической природе, а потому требует обмена мнениями в отношении значимых сущностных ее характеристик, которые необходимо принимать во внимание любому специалисту, обращающемуся к материалу устной традиции. В рамках такого полилога хочется сформулировать несколько соображений филолога-этнолингвиста в отношении устной традиции.
Что такое устная традиция? Какое явление реальной действительности обозначается этим словосочетанием? Одинаково ли понимают его представители различных гуманитарных наук? Попытаемся ответить на эти вопросы. В первую очередь обратим внимание на то, что устная традиция — это термин, т.е. элемент особого научного языка (метаязыка), которым пользуются исследователи-гуманитарии, интересующиеся вопросами изучения народной культуры и менталитета. Как правило, термины обозначают абстрактные или сложные понятия, посредством которых та или иная наука описывает объект своего внимания. Скорость света, валентность, электрон, флексия, неолит — это все термины разных наук, упрощающие и интенсифицирующие профессиональное общение. В гуманитаристике термин «устная традиция» обычно используют для обозначения целого ряда различных по своим сущностным свойствам явлений народной культуры: с одной стороны, это диалект, фольклор, речевые этикетные формулы, устные воспоминания (мемораты) и другие факты культуры, имеющие вербальное (словесное) выражение, а с другой — в этот же ряд включаются и тесно связанные с вербальным текстом обрядовая и музыкальная составляющие, невербальные стратегии поведения и т.п.
Что же объединяет эти факты народной культуры в рамках термина «устная традиция»? В первую очередь это важная для всех составляющих народной культуры категория устности, которую не следует понимать ограниченно, опираясь на основное словарное значение – произносимое, выраженное в звуковой речи, письменно не закрепленное. В этом смысле устное противостоит письменному только по способу фиксации и воспроизведению информации, а это вовсе не значит, что любой произнесенный текст обладает категорией устности. Значение здесь имеет не техническая сторона, а сущностное противопоставление двух культур.
Нужно иметь в виду особые свойства этого культурного феномена, которые проявляются не только в способах трансмиссии (передачи) культурной информации, но и в способах создания, функционирования, хранения, обучения, восприятия, осмысления. Все это строится на принципах устности, и всю народную культуру можно обозначить как устную в широком смысле этого слова. По мнению исследователя традиционной культуры Б.Н.Путилова, устность «может употребляться как категория, объединяющая все естественные способы передачи информации с участием уст, ушей, глаз, других частей тела». Это возможно только в ситуациях, когда люди стоят лицом к лицу и прямо обращаются друг к другу (так называемая контактная коммуникация), способы обращения при этом уже не играют роли — все они устные.
И даже бесписьменное общество целиком можно определить как устное общество. В таком социуме весь традиционный, исторический, поведенческий опыт этноса сосредоточен, закреплен, хранится в памяти, в сознании; передача, усвоение этого опыта естественно включены в процесс жизнедеятельности, практики коллектива и происходят неосознанно, незаметно, спонтанно.
Чтобы глубже понять, что такое устность народной культуры, нужно отграничить ее от смежных явлений. Так, народная устность противостоит устности нетрадиционных (новых) форм передачи информации (школа, собрание, лекция и т.п.), обеспечивая «передачу через опыт», «восприятие путем подражания — повторения», «обучение показом», т.е. по принципу «делай как я». И естественно, устная культура противостоит письменной по целому ряду характеристик:
— устная передача может быть осуществлена как во времени, так и в пространстве, но при условии возможности контактной коммуникации;
— устойчивой доминантой устной традиции является в первую очередь содержание (представление, картина мира), а формы выражения при всей их устойчивости более вариативны;
— тексты устной традиции реально существуют лишь в момент своего изложения, вне этих рамок они не хранятся целиком в памяти носителя культуры;
— устные тексты вариативны, так как каждый раз при необходимости воссоздаются по той или иной жанровой, сюжетной или тематической модели с помощью различных клише, принадлежащих всему корпусу традиции (то же самое происходит и при усвоении текстов);
— устный словесный текст составляет синкретическое (нерасчлененное) единство, как формальное, так и смысловое, с различными несловесными компонентами (символическими действиями, музыкой, танцем и т.п.).
Письменная же традиция обеспечила постоянное, а не прерывистое существование текста во времени, в результате чего произошло отчуждение текста от его исполнителя, от живого голоса; книжное произведение получило автономию от человека. Была разорвана связь между хранением, воспроизведением и передачей сообщения, следовательно, наличие «чистовика» (эталонного варианта) привело к тому, что фактор стабильности стал преобладать над подвижностью и изменчивостью.
Письменная фиксация текстов отделила слово от его невербального контекста (звучания, жеста, движения, манеры исполнения).
Устная культура архаичнее письменной, и несмотря на то, что на определенном этапе они могут взаимодействовать, каждая из них сохраняет свои сущностные характеристики. Их соотношение у разных народов в разные периоды неодинаково, но основная тенденция все же сводится к тому, что письменная культура постепенно вытесняет и заменяет устную.
Второй структурный и смысловой компонент термина «устная традиция» понимается по-разному. С одной стороны, под традицией могут иметь в виду всю совокупность форм выражения коллективного опыта, передаваемую из поколения в поколение: песни, сказки, предания, легенды, свадебная обрядность, мемораты, пословицы, поговорки, этикетные жесты и т.п. С другой, традиция может восприниматься как обобщенное содержание, передаваемое разными синкретическими способами (например, представление о времени — опасном и неопасном для человека, о болезнях и их излечении, об освоенном и неосвоенном пространстве, об этапах жизни человека, о грешном и сакральном и др.). Оба эти компонента почти полностью соответствуют словарным значениям слова «традиция» в русском языке: «исторически сложившиеся и передаваемые из поколения в поколение опыт, практика в какой-либо общественной жизни, действительности; обычная, принятая норма чего-либо; устный рассказ, передающийся из поколения в поколение». Однако термин «традиция» в его более глубоком междисциплинарном понимании толкуется также как одна из разновидностей картин мира, т.е. интуитивное субъективное восприятие окружающей действительности, образ мира. Картина мира содержит не столько представления о самом объективном мире, сколько о субъекте, который его наблюдает.
Картины мира бывают научные и «наивные». Первые стремятся к объективному познанию и описанию мира при помощи научных методов изучения. Химическая картина мира, например, представляет окружающую реальность в виде набора химических элементов и законов их взаимодействия: человек, воздух, земля, животные, деревья в этой картине мира — совокупность химических веществ и их реакций.
«Наивные» же картины мира в осмыслении окружающей действительности опираются на практический опыт повседневной жизни. Различие между этими картинами мира можно проиллюстрировать несовпадением научных и наивных понятий.
Таким образом, каждая из наивных картин мира актуализирует в понятии такие стороны явления, с которыми носитель этой картины мира сталкивается в своей повседневной жизни.
Традиционная картина мира, наряду с языковой, мифологической, этнической, социальной, фольклорной и другими, относится к наивным картинам мира и характеризуется всеми обозначенными выше общими чертами. Тем не менее, ей присущи и индивидуальные отличительные особенности, среди которых определяющими являются две
— на них мы и остановимся подробнее.
1. Межпоколенная передача всего корпуса народной культуры (представлений, вербальных текстов и невербальной составляющей). Традиция вырабатывает особый механизм воспроизведения всего социального и культурного опыта в виде норм, при котором поддержание последних узаконивается фактом их существования в прошлом. Если для уточнения языковых норм мы обращаемся к словарям и грамматикам, а юридических норм — к Конституции и Уголовному кодексу, то в рамках традиции хранителем норм выступает коллективный опыт прошлого: «так моя мама делала», «это я от бабушки научилась», «у нас так всегда свадьбы играли», «это он по-нашему песню играет» и т.п. Единственным авторитетным арбитром в решении вопроса о том, как правильно и как неправильно делать или поступать, в традиции является коллективная память. Поэтому носитель традиции может варьировать полученный им опыт при воспроизведении, но до известных пределов, пока у других членов коллектива не возникает ощущения, что это уже не то, как делали предки и как привыкли делать потомки. Очень важным механизмом в закреплении традиции является тот факт, что предки, передавшие опыт, — это не безликая масса, а совершенно конкретные люди, знакомые лично или понаслышке. Носители традиции при следовании нормам ссылаются, как правило, не на предков вообще, а на тех их представителей, которые устно воспроизводили им наследие традиции. Традиция в своем естественном (аутентичном) бытовании функционирует в небольших замкнутых группах, члены которых прямо или косвенно знакомы друг с другом.
2. Трансляция коллективного опыта в форме запретов и предписаний. Это очень эффективный механизм обеспечения устойчивости традиции, так как запреты и предписания диктуют четкие и однозначные правила, на которые должны ориентироваться носители традиционных представлений». 

(Архипенко Н.А. Устная традиция в пространстве междисциплинарности:
в поисках общего знаменателя. Институт социально-экономических и
гуманитарных исследований Южного научного центра РАН. Ростов-на-Дону. 2011г.)

 

2.4. ПИСЬМЕННАЯ ТРАДИЦИЯ

«Изучение отображения прошлого в античных и средневековых памятниках устной традиции и письменности продолжается уже несколько веков и прошло через ряд этапов: от признания достоверности любого сообщения до отрицания самой возможности объективного изучения истории в силу субъективности источников, от опознания почти в любом фольклорном персонаже исторического лица до растворения исторического лица во множественности его восприятий. Между тем исследование специфических особенностей и форм воплощения исторической памяти в различных культурах и обществах, имеющее важное значение, в том числе и для научной реконструкции далекого прошлого, пока еще далеко не исчерпано.
Недостаточно ясны, в частности, механизмы перехода от устной исторической традиции к историописанию, хотя историописание античности и раннего средневековья было и остается предметом постоянных и систематических штудий. Очевидно, что первые историки всех европейских народов вынуждены были обращаться к местной устной традиции для реконструкции истории своего народа, поскольку другие источники для этого отсутствовали: значение устной традиции для раннего историописания давно общепризнано. Однако крайне важно объяснить, каким преобразованиям подвергалась историческая память бесписьменного общества при включении сохраняемого ею в контекст письменной культуры». 

(Мельникова Е.А. Историческая память в устной и
письменной традициях (Повесть временных лет и
«Сага об Инглингах»). // Древнейшие
государства Восточной Европы. М. 2001г.)

«Сказал рабби Иегуда бар Шалом: Когда Всевышний сказал Моисею: «Напиши себе Тору», хотел Моисей записать так же и Мишну. Почему Всевышний не позволил сделать это? Святой, благословен Он, знал, что в будущем народы мира переведут Тору, прочтут ее по-гречески, и скажут: «Мы — истинный Израиль». Сказал Святой, благословен Он, народам мира: «Вы говорите, что вы — мои дети? Я считаю Своими только тех, кто знает Мой секрет. А что это за секрет? Мишна, которая не была записана». (Танхума Ки Тиса, 34).
Для мудрецов Талмуда противопоставление письменной и устной традиции являлось важнейшим элементом восприятия Завета между Израилем и Всевышним. По словам мудрецов, именно Устная Тора являлась тем, что определяло избранность еврейского народа в глазах Всевышнего. Приведенный выше мидраш даже называет Устную Тору «мисторин». Это слово обозначает тайное знание, доступное лишь пророкам и ангелам. И что же, по мнению мудрецов, является этим тайным знанием? Мишна.
На протяжении средних веков изучение Мишны происходило через диалог ученика с учителем, а не с книгой. Тем самым процесс изучения сопровождался открытиями, разочарованием, конфликтами, шутками… в общем, обучение было живым! Оно иммитировало наиболее важный для еврея диалог между еврейским народом и Всевышним. В тот момент, когда преподавание лишилось голоса, мы стали преподавать просто текст Мишны, а не Тору с Синая. Поэтому мы, как преподаватели устной традиции, не имеем права работать только с текстами. Наша методика должна исходить из заложенного в Устной Торе осознания противостояния между записанным текстом и устной передачей информации. Если мы злоупотребляем использованием текстов, мы тем самым отдаляемся от опыта Синайского Откровения. Если же мы сумеем использовать педагогические возможности, заложенные в устной традиции, наши ученики получат незабываемый учебный опыт.
По мнению ван Манена, процесс обучения начинается с чистого опыта, который впоследствии преобразуется в абстрактное знание. Опыт, таким образом, является «миром, который предшествует знанию». Этот опыт богат, разнообразен и бесформен. Позднее, на уровне абстрактного мышления, мы вносим порядок в наши ощущения. На этом этапе, умозрительное знание становится ясным, четким и определенным. С точки зрения учителя, ван Манен утверждает, что усвоение умозрительных знаний возможно всегда. Однако глубокое понимание достигается лишь в том случае, когда оно опирается на опыт, предшествующий умозрительному знанию.
Второе важное наблюдение ван Манена касается собственно природы текста. До того, как мы научились излагать речь в письменном виде, человечество жило «в невинной устности». Язык, достигший уровня «чтения», имеет возможность создавать трансформативный опыт. Подобный язык может «учить и менять нас», вовлекая нас в отношения с автором или текстом. Главным в преподавании является момент, когда ученик начинает понимать, что его учеба — это инструмент, преобразующий его личность и приближающий его к Богу. Поэтому если в качестве главной задачи учебного процесса я должен выбирать между знанием Бога и знанием текста, я однозначно выбираю первое. Пользуясь терминологией ван Манена, я хочу, чтобы опыт изучения Устной Торы предшествовал изучению текста, форму которого Мишна приняла в силу исторических обстоятельств.
Мы учимся сначала из опыта, который лишь впоследствии подвергаем концептуальному анализу. Аналогичным образом, Мишна является впечатляющим «опытом» преобразования Торы в повседневные поступки. Став текстом, Мишна превращается в физический объект, никак не связанный как с Богом, который дал Тору на горе Синай, так и с мудрецами, которые жили и учили столетия назад. Если мы всего лишь научим учеников понимать слова, напечатанные на странице, мы рискуем, что расскажем им только о книгах. Если же мы сосредоточимся на том, что предшествовало книге, мы сможем научить их тому, как жить в постоянном диалоге с Богом. И в этом, на мой взгляд — наша цель.
Исходя из этих соображений, я настаиваю на том, что мы должны вернуться к устному преподаванию Мишны. Это позволит нам вернуться к творческому религиозному опыту, на основе которого человек учится находить свое место по отношению к Всевышнему. Устное преподавание позволит нам не проскакивать этап «опыта», который должен предшествовать работе с текстом».

(Аллен Селис. Устная и письменная передача
традиции; живой опыт устной традиции.)

«Глава 2. Связь устной народной культуры с письменной традицией и ее осознание. Здесь мы хотели бы показать некоторые обозначенные в предыдущей главе стороны языковой личности в том типе народной крестьянской культуры, который характеризуется высоким уровнем самосознания, в том числе и языкового, и где письменная традиция является органичной частью жизнедеятельности и во многом определяет содержание и функционирование устной культуры.
Книжная письменная традиция в таких культурах конфессиональна: это арабская письменность и мусульманская книга в народных культурах Востока, это латынь и христианская книга в средневековой Европе, это церковнославянская письменность и христианская книжность у многих славянских народов. Рассматривая зависимость устной культуры от конфессионального фактора на очень конкретном материале крестьянской староообрядческой культуры, мы старались обозначить некоторый подход, который мог бы оказаться полезным и при исследовании других культур того же типа. Кроме того, нам хотелось показать взаимодействие двух форм культуры — письменной и устной — на материале сегодняшнего дня: в нем отчетливы процессы разрушения культуры, осознание этого самими носителями и попытки сохранить, отстоять, удержать уходящее.
О понятиях стиля, традиции и формы фиксации текста. Сосуществование текстов. Прежде чем перейти к конкретному анализу материала, мы остановимся на нескольких важных для нас понятиях, а именно понятиях стиля, традиции и формы фиксации текста.
Под стилем в широком смысле слова мы подразумеваем тип мировидения, или сознания, формы его реализации и языковые средства, для этого используемые. По этим параметрам различаются книжный и фольклорный стили, или книжная и фольклорная культуры.
Свое понимание традиции мы изложили, прибавим к этому еще одно определение этого понятия: «Традиция — механизм воспроизведения социальных институтов и норм, при которых поддержание последних узаконяется самим фактом их существования в прошлом». Эту же идею выразила одна из уставщиц старообрядческого поморского согласия: «Живем, как деды и прадеды завещали. Как было у старых предков, так и мы. Держим отеческого благословения: что дано, то и держим, а вперед не знаем». В нашем случае мы будем различать письменную и устную традиции.
От традиции надо отличать способ, или форму, фиксации текстов, которая может быть также либо устной, либо письменной. Очевидно, что члены триады «фольклорный стиль — устная традиция — устная форма фиксации» теснейшим образом связаны.
Действительно, устная традиция включает в себя устную (на память) передачу текстов между поколениями с соответствующими способами варьирования текстов, оставляющими простор импровизации, а также определенную манеру исполнения (певческую, сказительскую) со всеми присущими им нормами, т.е. в традиции определяется способ звукового воспроизведения текста. Тем не менее, встречаются случаи (в настоящее время их достаточно много) письменной фиксации традиционных фольклорных текстов самими носителями фольклора. Однако письменная форма при этом не переходит в письменную традицию: передача текстов между поколениями осуществляется устным путем (так, духоборцы записывают псалмы «для памяти», но учат только «с голоса»).
Заметим, что перевод звуковой формы фольклорного текста в письменную никогда не является адекватным и сопровождается потерей информации, связанной с многоканальностью устной коммуникации: теряется информация, связанная с тембром, темпом, регистром, манерой звукоизвлечения, интонацией, а также и визуальная информация, сопровождающая слуховую (жесты, мимика).
Особенно очевидным становится это при письменной фиксации музыкальных фольклорных текстов.
Члены триады «книжный (литературный) стиль — письменная традиция — письменная форма фиксации» также тесно связаны между собой. Письменная традиция включает в себя не только письменное воспроизведение текстов от поколения к поколению, но и сохранение существенных признаков письменной фиксации; для текстов духовных стихов, например, это тип письма (полуустав или современное письмо с сохранением отдельных знаков церковнославянской письменности), наличие книжного названия, крюковой нотации и т.д. Однако и здесь мы можем отметить относительную самостоятельность этих трех параметров. Так, существовала литература, имевшая только устную традицию (например, поэзия скальдов), известны книжные тексты, для которых прервались письменные традиции, но эти тексты, продолжают существовать в устной — такова во многих старообрядческих регионах судьба крюкового пения. Можно говорить об устной традиции книжного произношения (например, для литургических текстов).
Наконец, в устной традиции могут воспроизводиться некоторые способы передачи текста, характерные для письменной традиции, например установка на воспроизведение текста без варьирования; текст при этом должен не бессознательно усваиваться, как это бывает при многократном слушании песен, а специально заучиваться наизусть. Такой способ передачи устным путем некоторых черт письменной традиции характерен для бытования молитв, заговоров, религиозных текстов духоборцев и некоторых духовных стихов.
Функции письменной культуры по отношению к устной. Книжная культура своим содержанием и формой обусловила особую направленность устной культуры старообрядчества, расставила по-своему акценты на разных видах и жанрах этой культуры, определила значимость каждого из них.
Попытаемся рассмотреть своеобразие устной культуры старообрядчества, а именно особенности жанрового состава и функционирования устного репертуара сквозь призму функций, которые по отношению к этой культуре выполняют книжные письменные тексты.
Мы рассмотрим четыре такие функции: генерирующую, консервирующую, регулирующую (регламентирующую) и охранительную. Регламентирующая и охранительная функции характерны для конфессиональных культур, а генерирующая и отчасти консервирующая функции носят более общий характер». 

(Никитина С.Е. Устная народная культура и языковое сознание. М. Наука. 1993г.)

«Проблемы соотношения устной и письменной традиций, взаимодействия и взаимовлияния фольклорной (устной) и книжной (письменной) культур являются одними из сложных и актуальных в современной фольклористике.
Важно уяснить при этом, что «принципу сменяемости в материальной культуре противостоит принцип наслаивания в культуре духовной». Сфера устной фольклорной культуры многослойна, разнообразна и комплексна: любая жанровая разновидность или отдельно взятый в комплексе его отношений с действительностью и другими явлениями духовной культуры жанр составляют целую область фольклорных явлений, и требуют при изучении особых методологических подходов.
Наиболее значимым аспектом в данном случае является категория памяти традиции. Современная трактовка ее дана в работах Б.Н.Путилова, который рассматривает вербальный фольклор как средоточие памяти, получившее организованные формы в общеэтническом, групповом, семейном масштабе. В фольклоре концентрируется существенная часть опыта, накопленного традицией, и материализуется в известных пределах сама традиция. Фольклор содержит единую систему мифологических, религиозных, нравственных и других представлений и норм, которые в целом выражают своеобразную историческую память этноса, его отношение к природе и обществу, нравственные принципы, взгляд на мир. Фольклору свойственно собирать и закреплять опыт традиции в его «разноцветии», в контрастных столкновениях.
Что касается письменной культуры, то ее формы, в которых выражается историческая память этноса, наиболее дифференцированы, так как представляют собой устойчивые и фиксированные во времени типы дискурсивных (литературных, идеологических, исторических и т.д.) практик. Явления же фольклорной культуры как факты исторической памяти этноса составляют особую область фольклора и должны осознаваться как таковые самими носителями традиции. Это, прежде всего, тексты вербального фольклора, которые принято квалифицировать и объединять под общим понятием «предания», произведения «эпического искусства», словом, такие тексты, которые можно использовать в качестве источника для «моделирования миропонимания» и восстановления исторической памяти народа.
Общепринятым считается взгляд, что «в процессе эволюции духовной культуры от ее архаического состояния, запечатлевшегося в мифе, к состоянию, обозначенному в науке термином «традиционная народная культура», последняя многое унаследовала от первой. Данное обстоятельство нашло отражение в трактовке традиционной культуры как области культуры, объединившей в себе элементы мифоязыческого и народно-религиозного мировоззрений. Вместе с тем элементы предшествующего культурного состояния в рамках складывающейся новой культуры подвергались переосмыслению и преобразованию в соответствии со свойственным ей мировидением. Попытка такого научно-исторического подхода к явлениям фольклорной культуры, на наш взгляд, предполагает обозначение всего комплекса текстов только как исторических памятников, что придает им статус артефактов и ведет к размыванию дифференциальных признаков, свойственных им в живом функционировании. «Записанные» собирателями и обработанные исследователями устные тексты превращаются в факты письменной культуры. Результатом такого обращения явилась характерная стилевая тенденция в письменной (авторской) литературе Нового времени — «фольклоризм».
Ю.М.Лотман указывал на две формы коллективной памяти — устную и письменную, связывая с ними самые существенные признаки культуры. Так, он считал, что для письменного сознания характерно внимание к причинно-следственным связям и результативности действий, откуда возникают обостренное отношение к времени и представление об истории. Письменная культура ориентирована на прошлое, устная же — на будущее, и огромную роль в ней играют предсказания, гадания и пророчества. Благодаря этому бесписьменная культура переносит выбор поведения во внеличностную область. Возможно, подобное разделение устной и письменной форм культуры теоретически допустимо. Однако существуют сомнения в целостности и монолитности национальной традиции: можно наблюдать сложные взаимопроникающие процессы этих двух вербальных форм, причем их соотношение никогда не становится доминантным условием движения самой культурной традиции.
Показательным примером может служить такой тип народной крестьянской культуры, «который характеризуется высоким уровнем самосознания, в том числе и языкового, и где письменная традиция является органичной частью жизнедеятельности и во многом определяет содержание и функционирование устной культуры. Книжная письменная традиция в таких культурах конфессиональна». Речь идет о зависимости устной культуры от конфессионального фактора применительно к старообрядческой культуре. Именно она дает образец такого взаимопроникновения устной и письменной форм. Конфессиональный фактор здесь гораздо шире того, что можно характеризовать как систему определенных религиозных принципов, составляющих вероучение.
Было бы неосмотрительно ставить знак равенства между ученой и книжной культурой, ибо и носители последней отнюдь не были свободны от устной традиции, так же как и носители устной традиции не стояли вполне независимо от культуры книги. Устная традиция далекого прошлого не могла быть зафиксирована непосредственно, и все, что мы о ней можем узнать, находит в источниках — в памятниках письменной традиции — лишь косвенное отражение. Более того, это отражение устного в письменном всегда и неизбежно преобразовано и искажено, прошло сквозь фильтры церковного мировосприятия.
Вопросы, поставленные А.Я.Гуревичем, заставляют внимательнее отнестись к проблеме «памяти традиции» в устной и письменной формах ее передачи в средневековый период. Отношение к письменному слову более всего было связано с категориями «подлинного» и «истинного» во времени. Одновременно уважительное отношение к переданному в устной традиции «тайному» и «сокровенному» имело не меньший авторитет и могло лечь в основу письменного текста для его трансляции во времени. Механизм проникновения «знания» из устного источника в письменный текст в целом описан в научной литературе.
Тексты устной традиции должны восприниматься как равноправные письменным текстам, обладать теми же необходимыми качественными характеристиками или близкими к ним признаками. Вопрос, на каком из этапов в процессе формирования текста возможно «переложение» устных форм знания в письменную форму остается открытым. Один из ответов на него дает нам понятие психической субстанции — памяти носителей фольклорной традиции, в которой хранятся инварианты устных текстов. Континуум же инвариантов — это система «фольклорного знания». Значит, «знание» и есть тот общий резервуар для формирования текста — и устного, и письменного. Для понимания этой «системы знания» необходимо обратиться к таким современным дефинициям, как «концепт текста» и «дискурс».
Вследствие того, что концепт текста — явление экстралингвистическое, в его выявлении и описании важен учет дискурса. Стороны дискурса оказывают непосредственное влияние на формирование концепта текста. Следовательно, дискурсивные условия образования концепта становятся одними из определяющих в процессе взаимодействия письменных и устных текстов. При этом доминирующее значение будут иметь дискурсивные практики письменной культуры позднего времени.
Нельзя не согласиться с положением о «вторичности» устной культуры (в известных пределах ее текстового пространства) по отношению к официальной господствующей письменной традиции. Неразрывная связь устной фольклорной культуры и письменной присуща и историческому сознанию. Вопрос о степени их взаимопроникновения может быть решен по-разному. Существует известное представление о дихотомии двух культур. Это представление основано на их качественном различии — принципе устности, характерном для традиционной культуры, и письма — для письменной. При этом, как писал Б.Н.Путилов, «взаимоотношение их на разных стадиях истории и у разных этносов неодинаково. Основная тенденция (в масштабах всемирного процесса) заключается, по-видимому, в постепенном размывании устной культуры и интенсивном расширении культуры письменной. Но пока устная культура жива, она обладает своими качествами. Весь традиционный социальный, исторический, поведенческий опыт этноса сосредоточен, закреплен, хранится в памяти, в сознании, в различных вещественных выражениях. Передача и усвоение этого опыта лишь отчасти в некоторых разделах выделяется в специализированные сферы, в основном же они естественно включены в процесс жизнедеятельности, практики коллектива. Специально обучают тому, что требует индивидуального мастерства, основная же масса традиционных знаний, навыков, умений осваивается как бы незаметно и органично, спонтанно, неформально. Вновь обучившиеся становятся хранителями данной традиции, продолжая опыт «учителей» или «отбирая» ее у них (так взрослые утрачивают знание игр, «отдавая» их детям)».
Но так ли существенно для выявления особенностей национальной традиции указание на противостояние «устного» и «письменного» начал в ней? Зачастую чисто лингвистическое различие — диглоссия, «двуязычие», билингвизм — становится важнейшим различительным признаком. Настолько ли глубока пропасть между двумя языковыми системами, чтобы говорить о мировоззренческих различиях в единой национальной традиции?
При такой постановке вопроса о двух мировоззренческих системах в культуре становится некорректным и само рассуждение о единой национальной традиции и единой ценностной системе в культуре. При явно выраженной дихотомии культурной традиции, ее «двуязычном» характере (в лингвистическом и культурном отношении) невозможна самоидентификация носителей традиции, а соответственно, неприемлемо к ней и понятие «памяти», исторической преемственности основных ценностей и идей. Фольклор, точнее, устные тексты, выступают в условиях господствующей письменной культуры, начиная со средневекового периода, «резервным фондом» памяти традиции, в котором формируется базис традиции на основе известных дискурсивных практик письменности (в том числе альтернативных, дополнительных по отношению к официальным) в несчетном количестве вариантов. В определенный момент эти фольклорные тексты выступают в качестве того феномена, который заменяет собственно историческую память.
Поэтому фольклорные тексты в условиях письменной культуры представляют собой либо метатекстовые образования относительно письменных культурных текстов, либо «тексты» письменной культуры, реализующиеся в устной форме речи. Общим же резервуаром, из которого формируются как устные, так и письменные произведения в ту или иную историческую эпоху, является «знание», основанное на памяти традиции, а фольклорные тексты (в большинстве своем) лишь актуализируют память национальной традиции в исторически-конкретный момент жизни общества». 

(Власов А.Н. Устная память Традиции в контексте письменной культуры.)

«От составителя (В.Лысенко). В знаменитом платоновском диалоге «Федр» Сократ рассказывает египетскую легенду о споре бога Тевта, изобретателя среди прочего и письменности, и царя Тамуса. Тевт, пытаясь убедить царя в необходимости письменности, говорит ему: «Эта наука, царь, сделает египтян более мудрыми и памятливыми, так как найдено средство для памяти и мудрости». Царь ответил: «Искусснейший Тевт, один способен порождать предметы искусства, а другой — судить, какая в них доля вреда или выгоды для тех, кто будет ими пользоваться. Вот и сейчас ты, отец письмен, из любви к ним придал им прямо противоположное значение. В души научившихся им они вселяют забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, но посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашел средство не для памяти, а для припоминания. Ты даешь учениками мнимую, а не истинную мудрость. Они у тебя многое будут знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами, людьми трудными для общения; они станут мнимомудрыми вместо мудрных». Дальше Сократ добавляет от себя: «Значит, и тот, кто рассчитывает запечатлеть в письменах свое искусство и кто, в свою очередь, черпает его из письмен, потому что оно будто бы надежно и прочно сохраняется там на будущее, — оба преисполнены простодушия и, в сущности, не знают прорицания Аммона, раз они записанную речь ставят выше, чем напоминание со стороны человека, сведущего в том, что записано» (Платон «Федр», соч. Т.2, с. 216-217).
В старом споре между скриптофилами (теми, кто считает, что письменная традиция важнее устной) и вербофилами (сторонниками большей ценности устной традиции) нельзя не согласиться с последними в том, что в личностном и духовном воздействии на человека устная передача текстов имеет известные преимущества перед письменной. Звучащая и слышимая речь существенно отличается от слова, фиксированного письменными знаками и воспринимаемого зрением. Зрение предполагает отдаленность видящего от видимого, дистанцию между ними, в то время как звук, где бы он не возник, преодолевая дистанцию, проникает внутрь слушающего, сливается с ним в единой вибрации.
Кроме того, письменное слово, абстрактное и символическое по самой своей сути (набор знаков), постигается, прежде всего, разумом (хотя и попадает туда благодаря зрению), в то время как звучащее слово может восприниматься совершенно бессознательно (как набор звуков) и поэтому способно воздействовать на психику человека еще и чисто физически. Слово-звук по сравнению со словом-буквой имеет для этого свой собственный диапазон возможностей: тон, тембр, интонацию, ритм, громкость и даже паузы.
Предметом этой публикации являются материалы, которые призваны напомнить о том, что устная традиция в истории мировой культуры не ограничивалась фольклорными преданиями — устным бытованием нарративных или поэтических текстов. Почитание слова и речи как магической и сакральной силы было свойственно многим традиционным обществам, но только в Индии оно становится основой совершенно уникальной традиции, наложившей сильнейший отпечаток на религиозную жизнь этой страны. Хотя письменность и появилась на индийском субконтиненте довольно рано (и в этом смысле индийскую культуру никак нельзя назвать бесписьменной), ее использовали не в религиозно-культовой сфере, как, например, письменность в Древнем Египте, а главным образом в бюрократических целях (в государственном управлении). Устная же трансляция священных текстов Вед от учителя к ученику составляла, напротив, системообразующий фактор всей духовной жизни Индии. Главное заключалось в том, что ученик получал Веды непосредственно — из уст, то есть с голоса учителя. Тем самым, как считалось, сохранялась первоначальная космическая вибрация, а значит, и внутренняя сакральная сила звучащего слова.
Овладев, с помощью учителя, особой мнемотехникой, кстати, чрезвычайно изощренной, ученик запоминал и мог воспроизводить Веды с любого места и в любой последовательности. Только после такого всестороннего освоения текста могло произойти самое важное событие в обучении — рождение в ученике особой личностной целостности знания, так сказать, духа текста, превращающее его в носителя Ведийской Традиции.
Известный французский индолог и культуролог Шарл Маламуд выявляет разграничение функций письменного и устного слова в традиционной индийской культуре, а затем прослеживает тонкую эволюцию их сближения и взаимного отражения.
Ш.Маламуд. Слово для зрения и слово для слуха. (Пер. В.Г.Лысенко). В Национальном музее Калькутты можно полюбоваться изящной статуэткой, изображающей пишущую молодую женщину: пером, поддерживаемым в вертикальном положении пальцами правой руки, она что-то наносит на своего рода пластинку, которую держит в левой руке. Эта статуэтка была найдена в Кхаджурахо, месте, обычно вызывающем у нас ассоциации с индийской эротикой, поэтому в каталогах ее часто именуют «любовным посланием». Под этим названием ее популяризировала серия почтовых марок и под ним же, как известно, она стала эмблемой индийской почты. Каковы бы ни были наши предположения относительно содержания этого письма, важно то, что сам вид пишущей женщины был для Индии IX в. н.э. чем-то совершенно привычным.
Самыми древними образцами индийского письма, какими мы ныне располагаем, являются знаменитые надписи Ашоки (III в. до н.э.). Выгравированные на камнях или на столбах, установленных по всей территории индийского субконтинента, они имеют долгую предысторию. Нам не известно, когда и каким способом утвердилось письмо в Индии (невозможно связать эти ашоковские надписи с символами, изображенными на печатях Индской цивилизации, датируемых началом II тыс. до н.э.), тем не менее, надписи III в. служат свидетельством издавна сложившейся привычки к письму и существования многочисленных читателей; они также говорят нам о том значении, каковое придавал письму как инструменту политической власти император Ашока. Очень вероятно, что в конце ведийской эпохи (VI-V вв. до н.э.), письменность уже использовалась. На это указывает достаточно большое количество признаков, содержащихся в текстах, датируемых этим периодом, — признаков, которые, по правде говоря, не всегда поддаются истолкованию. Да и сами эдикты Ашоки были, разумеется, лишь относительным началом непрерывной истории создания письменных текстов, как в форме надписей, так и в форме манускриптов. Чтобы привести пример, приближающий нас к скульптуре из Музея Калькутты, обратимся к сцене из романа «Кадамбари» (его автор, Бана, жил в VIII в. н.э.): царица Виласавати слушает пожилых женщин-отшельниц, которые развлекают ее чтением; они держат в руках книги (pustaka), сборники легенд. С того момента, как Индия вступает на арену истории, она уже является частью того, что называют «великими письменными цивилизациями», и вполне может гордиться обширнейшей и разнообразнейшей литературой, сохраненной в неисчислимых рукописях, впоследствии составивших материал миллионов печатных книг. И если индийские архивы не располагают древними манускриптами, то это только потому, что в жарком и влажном климате материалы, из которых они были сделаны, легко разрушались. Такие основополагающие тексты, как «Трактат о политике» («Артхашастра») Каутильи и две великих эпических поэмы («Махабхарата» и «Рамаяна»), упоминают писцов, состоявших на службе в городской администрации или при дворах царей, объясняют их функции и их статус.
Между тем, в Индии сложилась совершенно особенная ситуация — удивительная во многих отношениях. Прежде всего, бросается в глаза то, что свидетельства чужестранцев противоречат указаниям индийских текстов. С другой стороны, в подтверждение справедливости суждений чужеземных путешественников существует несчетное число признаков того, что в среде, которая придерживалась религиозных принципов сначала Ведизма, а затем и эволюционировавшего из него Индуизма, письменность считалась чем-то презренным, подозрительным, пригодным разве что в качестве вспомогательной техники, но совершенно неспособным сохранить самые авторитетные тексты: те же, сколь бы обширны они ни были, можно доверить исключительно памяти.
Аль Бируни, рассуждая как адепт «религии Книги», повторяет идею, бывшую весьма важной для индийской традиции и состоящую в том, что память по своей природе является более верной, более надежной, чем письменный текст. Индийцы могут к этому добавить, что существование записи текста в той степени, в которой она порождает соблазн к ней прибегнуть, наносит вред запоминанию и подлинному усвоению этого текста. К тому же, как это ни покажется парадоксальным, предавая письму высокочтимый текст, особенно такой, как Веда, ее подвергают опасности порчи (писец может ошибиться) и даже забвения.
Но, все же, примем во внимание, что речь идет не только о Веде. В индийской древности любой авторитетный текст, каким бы ни было его содержание, текст, которым дорожили, над которым стремились размышлять (или медитировать), имел тенденцию принимать афористическую форму сутр и приспосабливаться для запоминания. Краткость и сжатость являются далеко не единственными чертами этого стиля «сутр»: сама его неясность вынуждала внимание остановиться, «зацепиться», не позволяя памяти легко соскользнуть на запоминание смысла в ущерб заучиванию точной формы. Большинство великих наук и философских систем Древней Индии устроены так: ядро афоризмов или же сжатых высказываний, вокруг которого располагаются комментарии и субкомментарии. Чем дальше отходишь от базового текста, тем больше простора для многословных, пространных объяснений, а вместе с этим — для возможности довольствоваться приблизительными формулировками, и здесь можно вновь предаться письменному изложению, которое сыграет свою роль памятной записки.
Заметим также, что брахманы, традиционные хранители Вед, не ограничивались одной лишь этой задачей и далеко не всегда проявляли полную незаинтересованность в мирских делах. Совсем напротив, одной из их функций была роль советников при царях, что приводило их к вмешательству в дела управления государством и к занятиям письмом. Но, все же, сама практика письма была своего рода ремеслом, которое считалось ниже их достоинства. Престижа и могущества брахманов было вполне достаточно, чтобы предотвратить превращение писцов в особый структурированный и влиятельный класс образованных людей, которые к своему рукодельному ремеслу добавили бы культуру, основанную на знании текстов.
В индийских пословицах мы встречаем такую идею: текст, выученный наизусть, усвоен лучше, нежели текст, о котором известно только то, в какой книге его можно найти. Но, кроме того, текст, который ученик получает из уст учителя, обогащен, сакрализован, если можно так выразиться. Принимая это звуковое сокровище, ученик приобщается к миру звуков, сущностной формой которого является сама Веда, Шрути («услышанное»), par excellence. Точно так же и предание письму ведийского текста или прибегание к такому тексту с целью познания Веды являются порочными практиками, ибо они прерывают или подвергают опасности передачу знания от учителя к ученику, то есть отношение, без которого брахманское общество просто немыслимо. И самое главное — уступить соблазну письма, значит, уничтожить момент звукового выражения, разрушить вибрацию слова. Само по себе письмо настолько противоположно ведийской рецитации, что тому, кто записал ведийский текст, запрещалось изучать его даже после того, как запись была уничтожена. «Только из уст учителя следует черпать знания. Не должно читать по писанному». «Те, кто записывают Веду, отправятся в ад, подобно тем, кто ею торгуют и ее принижают». Один поздний тантрийский текст объявляет, что тот, кто читает текст, после того, как записал его, является убийцей брахмана» (Praannatoshinnii. ed. Vidyasagar. Calcutta. 1898. c. 101), то есть он обвиняется в самом тяжком из преступлений; и, в том же тексте при описании последовательности мировых эпох практика совершать приношение либо самому тексту, либо с помощью записанного текста, приписывается нашему злосчастному железному веку (Кали-юге)». 

(В.Лысенко. Уроки устной традиции. Историко-
философский ежегодник. 2001г. М. Наука. 2003г.)

«В своей статье «Устный текст в языке и культуре» С.М.Толстая [1989г.] описала ряд различительных признаков, противопоставление или комбинация которых, с одной стороны, может лечь в основу общей типологии текстов, а, с другой, позволяет отойти от слишком грубого и потому неточного противопоставления «устность — письменность» (особенно неточного в области культуры), расположив определенные вербальные формы на разных позициях шкалы «устности-письменности».
Эти различительные признаки суть следующие: устный/письменный способ изложения текста; одновременность/разделенность во времени отправления и получения сообщения; определенность (и присутствие) адресатов / их неопределенность (множественность); однократность существования текста / его продленность во времени; специфически устная / специфически книжная структура сообщения. В качестве иллюстрации выбраны четыре типа текстов («идеальный» устный — фольклорный — эпистолярный — «идеальный» письменный), для которых в разной степени (и в разных сочетаниях) характерны перечисленные признаки. Предложенные ниже соображения являются некоторыми дополнениями к этой типологической схеме.
Прежде всего — о самой градации текстов (точнее — их типов) на шкале «устности-письменности». Можно рассмотреть данную последовательность как обусловленную уровнем структурированности сообщения, который будет выше в любой письменно зафиксированной форме, чем в устном изложении (дело не только в «технической» стороне этих способов передачи информации, структурированность письменного языка вообще принципиально значительнее, чем у звучащей речи. Как следует из работы С.М.Толстой, уровень подобной структурированности весьма различен и среди устных, и среди письменных текстов, например, образцов фольклора и спонтанной речи («идеального» устного текста), с одной стороны, литературных произведений и эпистолярных жанров (деловых записок, дневников), с другой.
Не только теоретическая, но и вполне реальная возможность передачи одного и того же сообщения в этих разных формах (например, упоминание сведений о неком событии в случайном разговоре; его описание в устно бытующем фабулате; изложение той же истории в частном письме или дневнике; создание на его основе литературной новеллы) позволяет использовать для описания таких переходов метафору «фазовых превращений» данного сообщения и, соответственно, поставить вопрос о его различных «агрегатных состояниях». Среди них целесообразно выделить несколько основных состояний:
1) неструктурированный устный текст (спонтанная речь),
2) структурированный устный прозаический текст (народная сказка, фабулат и т.д.),
3) структурированный устный метризованный текст (обычно — пение или речитатив),
4) книжный рукописный текст,
5) книжный печатный текст.
При переходе от одного состояния к другому стабилизирующие механизмы традиции во все возрастающей степени лишают вербальный текст возможности проявить свою пластичность, выражающуюся в наличии разных «спонтанно-речевых» способов изложения одной и той же темы, в стилистическом варьировании словесного фольклора (особенно — прозаического), в вольном или невольном редактировании рукописи переписчиком.
Резкое уменьшение пластичности текста при переходе из устной традиции в письменную приводит к убыванию подобного варьирования (рукописное бытование), вплоть до полного его устранения в печатном сообщении, тиражируемом в неизменной форме.
Пластичность устного текста не вызывает каких-либо «герменевтических затруднений» у носителей традиции. Скорее наоборот: многовариантное устное произведение, как правило, предполагает одно значение и не требует особых усилий истолкователя для его понимания. Исключением являются некоторые специфические жанры, имеющие прогностическую функцию, вопросно-ответную структуру, а также эзотерические традиции, в которых, впрочем, процедура «проникновения в смысл» также обычно жестко структурирована и текстуализирована.
Можно предположить, что именно обретение текстом формальной стабильности приводит к увеличению количества его значений, к множественности конкурирующих во времени истолкований (т.е. к своего рода «знаковой полисемии»), возникающей как ответ на появление канонических (зафиксированных, не варьируемых) сочинений. Это наблюдается еще в Устной Традиции, существующей до (или даже параллельно) письменной; первоначальная передача канонических текстов устным путем существовала и в Индуизме, и в Буддизме, и в Иудаизме, и в Христианстве, и в Исламе. Еще в большей степени это относится к бесконечному смыслопорождающему процессу комментирования и интерпретации текстов (особенно «вечных текстов») в книжных традициях Востока и Запада с целью приведения их значений в гармонию с умонастроениями текущей эпохи и ее идеологическими парадигмами.
Здесь культура, не терпящая застывшего состояния своих манифестаций, словно бы берет реванш за утрату пластичности форм, но компенсирует ее дефицит уже в области смысла.
«Выводные» знания, которые должны быть получены при восприятии устного текста (речь идет, прежде всего, о его прослушивании; однако необходимо учитывать также визуальные, проксемические и другие аспекты), складываются из нескольких компонентов. Это, во-первых, сиюминутная доля сообщения, появляющаяся в данный момент коммуникационного процесса; во-вторых, фрагменты предшествующей информации, удержанные оперативной памятью; в-третьих, «фоновые» знания (или «предзнания») слушателя, ментальные репрезентации (фреймы, скрипты) традиции.
Повтор является важнейшим средством, позволяющим при устном исполнении напомнить о прослушанном ранее (и в этом смысле он отчасти эквивалентен перечитыванию в традиции книжной). Повтор — один из краеугольных камней устной техники сообщения.
В фольклоре повторяемость господствует на всех уровнях. Непосредственно передаваемое (воспринимаемое, хранимое) сообщение получает «субстанциональную определенность» в тексте, содержательные и формальные элементы которого отличаются значительной стереотипностью; воспроизводятся в своем относительном постоянстве не только темы и мотивы, но и стилистические трафареты, их выражающие.
Показательно, что устный повтор, рудиментарно сохраняемый некоторыми старыми письменными текстами, иногда может быть удовлетворительно объяснен именно целями удержания в оперативной памяти фрагментов предшествующей информации, (или мобилизации в ней «фонового» знания).
Потребность записать устный текст, столетиями остававшийся самодостаточным и не нуждавшийся в «костылях» письменного слова, вероятно, наблюдается в тех случаях, когда в жизни традиции наступает кризисная фаза и появляется желание спасти ее от небытия. С одной стороны, возникает угроза падения статуса текста ниже того уровня, до которого он способен сохранять себя, а, с другой, текст еще продолжает осознаваться как ценный, что и рождает страх его утраты. Этот страх, кстати, вполне оправдан: например, там, где некогда были записаны первоначальные редакции книжного эпоса, мы обычно не обнаруживаем фольклорных традиций, которые лежат в его основе. Наконец, при ослаблении коммуникационных возможностей и информационной наполненности устной традиции рождается чисто практическая потребность в сохранении (т.е. фиксации) знаний, особенно нужных в жизни; таково, например, происхождение сборников заговоров, гаданий, сонников, лечебников, песенников и т.д.
Отношения между книжной и устной традициями изначально являются культурно маркированными и надолго (если не навсегда) остаются таковыми. Устность в архаическом обществе тотальна, грамотность, когда она возникает, узко избирательна, для ее освоения требуются особые условия (не обязательно прямо связанные с социальным статусом грамотных людей, который может сильно отличаться в разных обществах и в разные исторические периоды). До самого недавнего времени этот слой людей повсюду составлял специфическое меньшинство, своего рода элиту привилегированных распорядителей каналами письменной коммуникации.
Поскольку письменность, предоставляющая такие возможности для передачи информации, которые недоступны устной традиции, становится приоритетной по своей точности, возникает недоверие к устному тексту не только как к неудовлетворительному с коммуникативной точки зрения, но и как к заведомо ложному по своему содержанию. Эта оценка накладывается на культурную иерархию текстов, обусловленную, прежде всего, религиозной ситуацией — там, где религия в первую очередь связана со сферой книжности, а устная стихия противостоит ей не только «технически», своими различными «информационными параметрами», но и идеологически: фольклор, остающийся по преимуществу носителем предшествующего этапа религиозного сознания, квалифицируется как «досужий», заслуживающий осуждения.
В заключение — несколько слов о методологических аспектах проблемы. Диахронические отношения устной и письменной традиций, обусловленные различной природой их текстов, в определенном смысле парадоксальны. С самой общей историко-литературной точки зрения фольклор, конечно, предшествует книжной словесности, порождает ее, составляет ее прошлое. Однако следует помнить, что реальные коммуникативные условия позволяют устному тексту жить лишь в процессе его исполнения: выходя из недоступного непосредственному наблюдению «черного ящика» традиции и вновь погружаясь в нее, он всегда принадлежит настоящему. Иначе — в книжности; из-за разъятости акта коммуникации на две дистанционно отстоящие фазы литературный текст способен дойти до читателя только после своего создания (иногда много времени спустя), а сам момент его продуцирования в этом плане неизбежно остается в прошлом.
Отсюда следует, что устные источники литературы как предмет научного анализа по своей природе реконструктивны и не могут быть иными. К тому же любые фиксации устного текста (независимо от степени их точности) не в состоянии полностью соответствовать оригиналу, а сам этот оригинал является лишь одной из манифестаций традиции (которую, в сущности, надо рассматривать скорее как умозрительный конструкт, чем как субстанциональную данность культуры).
Отношения литературного и фольклорного текстов вообще не бывают конгруэнтными. При соответствующих «фазовых превращениях» обязательно происходят содержательные, формальные и функциональные изменения (хотя коэффициенты этих изменений весьма различны — в зависимости от того, о каком историческом периоде и о какой области культуры идет речь). Проникающий в устную традицию письменный текст перестает быть литературным (смещаются тематические акценты, меняется форма и жанр, утрачивается авторство и т.д.). И наоборот: попав в литературу, фольклорные произведения (чаще — их фрагменты или отдельные элементы) получают многообразные семантические переогласовки, переходят в другой стилистический регистр, обретают иные жанровые амплуа. Поэтому проблема фольклорных источников литературного текста при своей кажущейся простоте не имеет и не может иметь однозначных решений.
Кроме того, любой носитель культурной традиции гораздо в большей степени, чем это принято думать (и чем он сам это полагает), владеет «фольклорным» знанием, получая его из детского чтения, из речевого обихода, насыщенного фразеологическими и провербиальными формами, из отзвуков устных текстов, эхо которых неминуемо достигает каждого.
Соответственно, по отношению к литературному тексту проблема его фольклоризма может стоять даже при отсутствии какого-либо устного прототипа, не говоря уж о не столь редких «имитациях фольклорности» — от авторских стилизаций до прямых мистификаций. Однако и при наличии устных источников, существование которых можно предположить с большой степенью вероятности, никакие «промежуточные» записи и документальные свидетельства не дают оснований судить о полноте усвоенных фольклорных традиций, о характере и степени их переработки, что, в сущности, прямо вытекает из рассмотренной выше специфической природы устных традиций». 

(Неклюдов С.Ю. Традиции устной и книжной
культуры: соотношение и типология.)

 * * *