Статья 3.13.1. Этимология тантрических терминов.

Как известно, Тантрическая Традиция рассматривает жизнь человека как ряд определенных уровней развития его сознания. В соответствии с этой иерархией в Тантрической Традиции применяется своеобразная «многозначность» языка, достигаемая использованием специальных тантрических и санскритских слов и терминов (как в устной так и письменной традициях), обладающих разной семантикой (смыслом, значением, от греч. semantikos — «обозначающий» [то, что есть в мире]) на разных уровнях восприятия и означивания. Это характерно не только для Тантрической Традиции, но так же и для Древнеиндийской Традиции и для многочисленных текстов индийской культуры, меняющих свое значение в зависимости от того социокультурного пространства, в котором они употребляются (см. Шапинская Е.Н. Культура Индии. М. 1995г.). Согласно Тантрической Традиции, «первый ключ» к тайнам Жизни есть Слово, через «понимание» которого можно получить доступ к тому Знанию и тому Опыту, которые передаются через Традицию.

* * *

1. КЛЮЧ К ПОНИМАНИЮ: БУКВАЛЬНЫЙ ПЕРЕВОД ИЛИ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ?

Прежде чем говорить об этимологии тантрических терминов, было бы логично в первую очередь определиться с тем, что такое термин, что такое тантрический термин и вообще что такое этимология, этимологический анализ слова и т.д. Во вторую очередь необходимо, конечно, поговорить об особенностях тантрических терминов и вообще тантрической терминологии. И конечно же следует коснуться особенностей самой тантрической этимологии. Подобные исследования весьма интересны, занимательны и поучительны, но самое главное они дают представление об истинном значении слов и терминов, использующихся в Тантрической Традиции, а если повезет, то и понимание истинного значения не только слов и терминов, но и той информации, того Знания, которые «передаются» (по традиции) с помощью этих слов и терминов в самой Тантрической Традиции. Конечно, это большая, серьезная тема, она может стать предметом и полем деятельности такого раздела Российской Тантрологии, как Терминология (Тантры).

В 1981г. Владимир Данченко писал (см. Вл.Данченко (№20). На подступах к Локаята Йоге. (Эволюция сознания в документах). Часть 2. К. Самиздат. 1981г. п3. Духовная экзотика. Сайт www.Psylib.org.ua.): 

«Интеллектуальные конструкции, доминирующие в «данном» месте и времени, образуют «язык» наличной культуры. Язык представляет собой инструмент обмена сообщениями между людьми. Ясно, что если мы передаем сообщение на каком-то незнакомом, экзотическом языке, оно не может быть воспринято. Недооценка этого казалось бы очевидного факта привела к тому, что экзотический язык для выражения духовной проблематики в нашей культуре не выработан до сих пор. Поскольку людям необходим какой-то язык для описания и объяснения того, что с ними происходит, им приходится обращаться к экзотическим языкам, разработанным для передачи соответствующих сообщений в другом месте и в другое время — в ментальной атмосфере других культур».

Вот что пишет Харитон Евсеев (см. Харитон Евсеев. Преображение в вечности (роман в нескольких книгах). Книга 1. Незавершенный уход. 2011г. Сайт www.samlib.ru.):

«Для того, чтобы погрузиться в предмет исследования, нужно знать язык оригинала — Санскрит. Чтобы выучить Санскрит, нужны долгие годы, желательно в среде, где на нем говорят и пишут. Считается, что для того, чтобы его освоить, нужно около 12 лет. Можно, кончено же, попытаться быстрее, но качество будет не то. И не просто 12 лет, а в среде, где этот язык практикуется поколениями, потому что в отличие от других языков, тут невозможно переводить тексты, не будучи в какой-то традиции, где эти тексты передавались из поколения в поколение. Не будет однозначности перевода. Сколько ведических и агамических трактатов существует, и сколько разных традиций трактуют их каждая по-своему. Сколько разных комментариев и комментариев на комментарии существует. Даже на уровне чистого текста не всё переводится так однозначно — существует масса разных вариантов переводов и трактовок, а уж комментариев и подавно.
Как увязать древнее понимание с современным, вернее с переложением материала на современный язык. Проблема интерпретации древнего языка применительно к современному весьма проблематична, если конечно, не хочется получить в результате сказку или сказание. Для филологов-лингвистов — это целый Клондайк. Такое поле для интерпретаций и художественных оборотов. Целый полет ума и фантазии. Но для ученого иных областей тут нужна четкая увязка древней терминологии и понимания с современной.
У любого знания есть исток, и исток — это архетипы. Архетипы они первичны и у всех народов едины. Их 24. Внешнюю форму они имеют разную. Одни народы предпочли записать их в виде символических картинок Таро — это южные народы. У других они перекочевали на уровень языка, алфавита и чисел в виде рун — это наши предки славяне и родственные им народы севера. Причем даже не факт, что перекочевали, вполне возможно изначально были на уровне языка, если согласиться с божественным или космическим происхождением человека. Но, по сути и по функциональности, это одни и те же первичные аксиомы, на которых строится мироздание. Макро и Микрокосм.
Европейская школа знаний базируется на Аврамической школе знаний. Основа Авраамической школы — это Каббала, которая основана на принципах архетипов в форме сефирот. Первичные носители знаний этой школы — блуждающий этнос иудеи. Блуждая среди разных народов, они натаскали изотерических знаний от разных школ, это и восточные и южные и северные… В первую очередь это египетские школы, затем вавилонские, ну и конечно же славянские. Их система сефирот похожа на руны, без 2-х главных. Это и буквы иудейского алфавита и числа, строящиеся по руническому или таро-принципу или последовательности. По сути, это те же Таро или руны, интерпретация которых переработана древними каббалистами с небольшими изменениями.
Европейская школа мысли сама по себе достаточно сильно наработана, что бы ее можно было бы развивать, не заглядывая в другие традиции, например, индуистские. На протяжении всей истории человечества не было изоляции традиций друг от друга. Подобно торговым сообщениям, как то Великий Шелковый Путь, точно так же существовало сообщение мысли. Так что Восточная и Западная ветвь знаний постоянно развивались в тесной связи друг с другом, имея при этом в своей основе архетипы. Хотя, безусловно, Ведическая и Агамическая Традиции Востока намного древнее Западных».

Вот что пишет Эдгар Лейтан (см. Эдгар Лейтан. «Брахмо или Брахман»: к слову о принципах перевода и интерпретации санскритских научных текстов. 11.09.2011г. Сайт www.edgar-leitan.livejournal.com.), бывший россиянин, а сегодня тибетолог, санскритолог, буддолог, преподаватель Венского Университета:

«Один мой читатель (sir-reistlin) изложил в своём посте мысли, которые меня как санскритолога, занимающегося в том числе переводом и истолкованием древнеиндийских философских и религиозных текстов, не могут в той или иной мере не волновать. Тематический круг очерчивается всё той же вечной проклятой и типически формулируемой альтернативой, которая звучит примерно как дилемма: Традиция versus Академия…
Главная мысль известна и типична для многих критиков академического востоковедения со стороны мнящих себя представителями т.н. «живых традиций», от буддистов до неоиндуистов. Её пропоненты отказывают представителям академической науки в праве аутентично истолковывать и даже переводить те или иные тексты, дошедшие до нас, скажем, на Санскрите.
Шумерологи или ассириологи оказываются здесь парадоксальным образом в более выгодном положении, так как едва ли кто из наших современников, кроме разве что безнадёжных сумасшедших эксцентриков, будет претендовать на знание «традиций» из источников, внеположных дошедшим до нас надписям на сосудах или глиняных клинописных табличках. В области религиозных и философских традиций древней и классической Индии или Буддизма таких претендентов на знание внеоположной текстам «истины» гораздо больше.
Всякая серьезная академическая наука живёт не только своими специфическими узкопрофессиональными целями, но и здравой, адекватной популяризацией среди неспециалистов, способствуя культурной рецепции своих идей и достижений в обществе вообще и сообществе гуманитариев в частности. Однако подлинные научные открытия, особенно в наш век измельчания задач гуманитарных наук и разветвившейся специализации, нередко кажутся любителю скучными и неинтересными. Гораздо более яркими и многообещающими мнятся альтернативы, предлагаемые не обычными любителями, но дилетантами, чуть более знакомыми с объектом и претендующими на своего рода глубину в освещении проблематики.
Ещё одно отличие академических учёных от добросовестных дилетантов: первые из хорошего знания чрезвычайной сложности своего объекта (например, в нашем случае, философских традиций древней Индии или, в частности, Буддизма) будут крайне осторожны с обобщениями, оперирующими на уровне «индийской» или «ведической традиции» (что в общем-то звучит как nonsense, вроде «европейской традиции»), предпочитая ограничиваться хорошо известным для себя материалом. Вторые крайне любят слово «истина» и не очень доверяют филологам, представляя их «всего лишь филологами».
Интересно, что второй подход характерен также для некоторых студентов той же санскритологии или буддологии западных (европейских и американских) университетов (про студенческий контингент российских аналогов я знаю гораздо меньше). В своей специальности, в силу её непосредственной связи с специфическим объектом (санскритскими текстами, несущими знания определённого типа, идеализируемые ipso facto) такие студенты ищут как бы особый, элитарный духовный путь. Этот крипторелигиозный настрой обычно мало ценит добротную академичность как таковую. Его носители в процессе своего обучения в университете и возрастания знаний либо начинают со временем более трезво воспринимать свой романтизм и более почтительно относиться к академической учёности, познав стоящие за ней кропотливые труды, либо просто покидают университет, инфантильно сетуя на «пороки западной университетской системы». Иные отправляются искать индийскую премудрость где-нибудь в многочисленных индийских ашрамах, где можно особо не истязать себя конкретными знаниями санскрита, зато жить «на халяву» и «заниматься философией», не утруждая себя скучным и внешне малоэффектным, потому что длительным и рутинным, начётничеством в текстах самих философских традиций.
Итак, всё это было в виде предисловия, как введение в тематику, обширную и серьозную, и достойную кропотливого отдельного исследования. Перейдём теперь непосредственно к замечаниям по отдельным положениям вышеуказанного поста. Следует указать на отдельные ошибочные положения, на которые вряд ли обратит внимание неспециалист, но для добросовестного популяризатора научного знания, как и для составления адекватного представления о предмете заинтересованными любителями, они важны.
Само выражение «перевод шастр», популярное даже в имеющемся русскоязычном индологическом академическом и тем более околоакадемическом дискурсе, по умолчанию подразумевает, что «шастра» — это некий ТЕКСТ (содержащий традиционные знания религиозного, философского или иного плана и дошедший до нас обычно на Санскрите или пракритах), который можно взять и при некотором усилии перевести. Но именно с подмены словоупотребления начинается дилетантизм, так как «шастра» (sāstra) — это, строго говоря, не текст, а «система/комплекс знаний».
Смотрим далее. В случае древних культур, подобных индийской, следует строго разграничивать «текст» и «трактат/произведение» (по-немецки имеется прекрасная устоявшаяся пара «Text/Werk». По-русски предлагаю «трактат» либо «произведение»). В русскоязычных же публикациях обычно всегда говорится «текст», когда имеется в виду «произведение». Различия их становятся понятны, если вспомнить, что такие произведения т.н. древней или средневековой «анонимной литературы» (ср. известный термин великого немецкого индолога Пауля Хакера), как Махабхарата и др. дошли до нас в многочисленных и сильно разнящихся редакциях. Каждая такая редакция (версии, существующие в виде реальных рукописей) будет отдельным текстом (в т.ч. и пунский текст критического издания), в то время как сама Махабхарата — это произведение, то есть величина идеальная.
Итак, мы определились с терминами «текст/произведение» и «шастра» как «система знаний». Переводить можно разве что конкретные тексты (!), относящиеся к той или иной шастре, но никак не сами шастры.
«Три уровня Санскрита» (ведический, классический и эпический) или «три санскрита» — это тоже дилетантское смешение явлений, относящихся к разным категориям. Нет таких «уровней Санскрита», как нет разных «русских языков», но его исторические пласты и/или функциональные стили. Есть периоды развития древнеиндийского языка с точки зрения языковой диахронии, самый древний и архаичный из которого — ведический язык, также разделяемый европейскими учёными (но не самой индийской традицией!) на древневедический, средневедический и нововедический…
Для перевода текстов самых различных шастр необходимо прежде всего не владение «тремя уровнями Санскрита» (как я, надеюсь, показал, такое название — дилетантское недоразумение), но языком конкретной научной дисциплины (sāstra), с которой работает переводчик. Санскритом вообще невозможно «владеть», увы. Можно только более или менее адекватно разбираться в отдельных, узких областях санскритологии, — в силу как трудности и высокой «техничности», так и относительной количественной необозримости материала. Терминология отдельных научных дисциплин (шастр) может сильно разниться друг от друга. Крайне сходным, однако, будет специфический, т.н. «научный стиль» Санскрита, примерно одинаковый как в трактатах по санскритской поэтологии, медицине или по философии. Особенности этого стиля, достигшего в классическое время и особенно в Средневековье необычайной тонкости, виртуозности и крайней, филигранной точности выражения, в его специфических именных конструкциях и крайне громоздких композитах, представляющих немалую трудность для интерпретатора…
Владение литературным русским языком (при всей проблематичности данного термина), конечно, для переводчика с санскрита необходимо, но недостаточно. Я бы сказал, что в идеале необходимо владение не только по возможности всеми регистрами русского языка (в том числе и древнего и церковного славянского), но и владение, насколько это возможно, хорошим знанием терминологии европейских философских традиций в их историческом развитии, а также глубокими основами религиозных знаний традиций т.н. «иудеохристианского» круга.
Понятно, что идеал вряд ли достижим, однако планку необходимо действительно ставить чрезвычайно высоко. А то получится только нередкое истерическое обвинение в «христианизации» индийских текстов в плaне терминологии, особенно заметное в специфической среде европейских (и русских) необуддистов, — без глубокой рефлексии над тем, что такое хороший перевод, и без осознания его принципиальных трудностей, а иногда неразрешимых дилемм…
Конечно, всякий перевод тенденциозен и отражает кругозор его автора и понимание им своего материала, а также задаётся существующими уже в (целевом) языке перевода множеством коннотаций, которые скорее всего не будут полностью совпадать с коннотациями санскритского термина…
Конечно, иной может быть задача переводчика — передать смыслы какого-либо произведения, как они видятся какой-либо из современных индуистских религиозных традиций. В этом нет ничего «незаконного», и опора на традиционные комментарии (и даже следование их специфическим толкованиям) в свете такой интенции вполне оправдана. Однако для научной (ориентированной на понимание того или иного произведения из самого себя и из его исторического контекста) интерпретации и осторожного же научного перевода рабское следование в интерпретации традиционным комментаторам, многие из которых писались тысячелетия по написанию своего комментируемого текста, представляется методологически неверным. Для такого научного подхода необходима гигантская начитанность в текстах исследуемой эпохи (особенно параллельных) и скрупулёзное исследование трудной терминологии и специфических словоупотреблений.
Подобные переводы, иногда встречающиеся (перевод с древних языков — дело непростое), дают некоторым повод обвинять «филологов» с их семантизирующим подходом к интерпретации термина в буквализме, искажающем смысл философского высказывания. Обвинение не всегда ложное. Но дело здесь вовсе не в филологии как таковой, а в том, что для некоторых даже хороших специалистов бывает «не по Сеньке шапка»: не всякий даже великолепно знающий санскритскую грамматику филолог умеет понимать философские или религиозные тексты, — даже на своём родном языке. Так же, как далеко не всякий, умеющий глубоко понимать философскую проблематику, обладает слухом к изыскам санскритской поэзии и иной изящной словесности.
Интерпретатор санскритских философских текстов, без сомнения, должен быть великолепным и глубоким филологом, знатоком различных «регистров» Санскрита. Но и гораздо более того — он должен уметь понимать философский текст с его специфическим «номинальным» стилем, обладать философским типом мышления, Глубоко ложно и даже несколько опасно представление о том, что хорошее философское осмысление исследуемого материала, а не одно лишь рабское следование нюансам этимологии санскритских терминов даст читателю неудобочитаемый и громоздкий русский (европейский) перевод, а равно и хорошим литературным вкусом для приемлемой передачи смысла философских текстов по-русски (или на любом другом языке). Увы, русскоязычная философская традиция в смысле терминологии и нынешних возможностей письменной русской речи в смысле передачи оттенков философской мысли оставляет желать много лучшего (в отличие, например, от немецкой: немецкий язык, как это ни парадоксально, вообще гораздо более гибок, глубок и точен именно для философствования, чем русский)…
Глубоко порочным является представление, что перевод идеально осмысленного философского текста на русский (или любой европейский) язык будет непременно неудобочитаемым и громоздким. Он, конечно же, по определению не может быть лёгким, как крайне непроста сама его материя. Однако не будем забывать, что санскритский стиль средневековых учёных комментаторов или классических авторов философских трактатов, как правило, чрезвычайно прозрачен и исключительно точен в передаче смысла, — при всей, порой, «многоэтажности» его конструкций, — по временам и вообще представляя собою верх элегантности…
Упоминание «тысячелетних цепочек учительской традиции», в определённых дилетантских или религиозных кругах знаковое, при критическом рассмотрении также лишено оснований. Всякий сколько-нибудь серьёзный специалист-санскритолог знает, сколь часто эти традиции по разным причинам прерывались, терялась как раз преемственность устных толковников, пропадали и сами тексты. Иные из них потом находились западными исследователями, издавались в виде книг и как бы заново потом открывались представителями самой же современной устной традиции. А сколько трактатов кануло в лету, оставив о себе лишь имена, названия и, в лучшем случае, несколько там и сям разбросанных цитат! Сколько текстов вообще безнадёжно забыто, и ничто не поможет их восстановить.
А сколько неизвестных ни науке, ни самим традициям вполне традиционных научных (шастрических) текстов так и лежат под спудом в многочисленных индийских государственных и частных библиотеках и собраниях в виде рукописей, так и не изданных, которые никто не изучает, о существовании которых известно лишь по случайным обрывкам сведений или вообще ничего не ведомо!
Верно то, что необходима преемственность учительства и ученичества, не столько даже в слепой передаче традиционных смыслов (порой в индийской традиции бывает и такое), сколько в самом медленном, постепенном изучении глубинных подходов к пониманию древних текстов. Учиться, учиться, но также и учить! И в этом отношении современная западная академическая традиция санскритологов, лучшие из представителей которых прошли плодотворную выучку у блестящих столпов традиции санскритских пандитов, даёт чуткому и талантливому, усидчивому студенту великолепный шанс.
Торжественное именование «сакральными» определённых групп традиционных текстов, хоть и воздымает, безусловно, сознание адепта индийской эзотерики к недосягаемых для презираемых ими филологов высотам, опять же проходит мимо самой цели. Почему? Во-первых, далеко не всё то, что относится к системам знания (шастрам), следует понимать как «сакральное». Какая-нибудь эротическая санскритская поэзия или фривольная вычурная проза, хоть и относится к традиционной словесности, вряд ли может быть названа сакральной. Также и «наука о продолжительности жизни деревьев» (древнеиндийская «дендрология», врикша-аюрведа, расширяющая список 14 традиционных индийских источников знания, «видьястхан») не содержит в себе никакого сакрума, но лишь позитивные знания.
Во-вторых, тексты, бывшие для определённых групп или кругов священными, давали их противникам лишь повод для острой насмешки и прямого ёрничанья. Вспомним, к примеру, презрительное отношение буддийских или джайнских мыслителей к всесвященнейшим Ведам! Так что и внутри самих индийских традиций понятия «сакрального» не так однозначно, как может на первый взгляд показаться».

Вот что пишет Виктория Лысенко (см. Виктория Лысенко. О переводе санскритских философских текстов. интернет-сайт «Русская антропологическая школа».Сайт www.kogni.ru.):

«Представим переводчика в виде сложной машины с входными и выходными отверстиями и множеством регистров, каждый из которых управляется своим рычажком-реле. Регистры — это планы, в которых может осуществляться перевод: семантический, синтаксический, филологический, исторический, психологический, культурный, цивилизационный и т.п.. В одних случаях задействовано несколько регистров, в других — все их множество. Все зависит от дистанции между «входящими» и «исходящими» данным. В каждом переводе есть регистры, в которых между ними сохраняется та или иная степень континуальности или преемственности, а есть другие регистры, где царят тупики или разрывы. Иными словами, в каждом переводе есть разная степень собственно перевода. Любой язык есть часть истории, оттого возможен перевод: со старославянского на современный русский, со старофранцузского на современный французский. Мы остаемся в пределах того же языка, но вместе с изменением культурной и исторической ситуации меняются и языковые формы. В случае близких языков, например, французского или итальянского, сохраняется некая родовая общность и одни и те же латинские корни, имеющие устоявшиеся соответствия. Но если в переводе сталкиваются языки не только разных групп, но при этом еще и разных культурных общностей, например, романо-германской и славянской, то степень перевода, и возможное при этом количество разрывов, когда в одной культуре есть термин и понятие, а на другом конце им ничего не соответствует, существенно возрастает.
Максимальная степень перевода — это, когда речь идет не просто о разных языках и языковых группах, а о принципиально разных устройствах языковой реальности, например, при переводах с китайского и близких ему языков на европейские. Тут уж разрывы между «входящими» и «исходящими» по всем регистрам.
Случай с санскритскими текстами и их переводом на европейские языки вписывается в рамки перевода в пределах индо-европейской языковой семьи. И это чрезвычайно важно. Это значит, что существует некоторая глубинная структурная языковая общность, которая позволяет при переходе с одного языка на другой сохранить преемственность некоторых важнейших категориальных оппозиций. Для контраста приведу пример с китайским языком. В классическом китайском языке нет оппозиции субъекта и объекта, дистинкции пространства и времени как неких общих категорий и понятий и еще многого другого, оттого китайская мысль не знала ни метафизики, ни идеализма, ни логики в европейском понимании этого термина (см. работы А.И.Кобзева, Ф.Жульена). Образно говоря, Китай представляет для нас иную вселенную. Индия же — иную планету, которая относится к нашей солнечной системе. Солнечная система – это индоевропейская языковая семья. Все языки, в нее входящие, подчиняются каким-то общим законам, но у каждого из них есть своя собственная орбита вокруг солнца, своя атмосфера, свои спутники и т.д..
При передаче санскритских текстов средствами языков западной культуры затрагиваются такие аспекты общего мировосприятия, культуры, психологии, системы ценностей, которые в случае переводов с европейских языков на европейские же, просто никогда не всплывают на поверхность и не попадают в сферу собственно перевода.
Рефлексия по поводу методов перевода санскритских текстов получила сильный импульс в начале XX в. именно в связи с широкомасштабным переводом философских текстов, предпринятым знаменитым русским ученым Федором Ипполитовичем Щербатским. Он был убежден, что эти тексты невозможно переводить с помощью общепринятых в ту эпоху филологических методов, или так называемого буквального перевода, поскольку это часто приводило к полной бессмыслице.
В основе его метода философского или интерпретирующего перевода лежало представление, что перевод отдельных терминов зависит от понимания всей системы идей, выраженных в тексте: «Лишь путем гипотетического воссоздания той философской системы, о которой идет речь, можно сначала лишь приблизительно определить то понятие, которое метафорически обозначается таким термином» (Теория познания и логика. Ч. 1, СПб,1909. С. V). «Мы не оставили ни одного термина непереведенным. Мы вообще старались по мере возможности проникнуть в мысль автора в полном ее объеме и передать ее на русском языке так, как передал бы ее сам автор, если бы предположить, что ему пришлось бы писать на этом языке» (там же, с. 298-299).
Этот свой метод Щербатской применил к сочинениям буддистских авторов, и в результате получились гладкие и связные философские рассуждения, часто проникнутые неокантианским или бергсонианским духом, поскольку Щербатской в культуртреггерском порыве стремился сделать далекую индийскую мысль доступной современным философам. Действительно, Щербатской много сделал для популяризации индийской и буддийской философии, но именно по этой причине его переводы санскритских текстов подчас страдают анахронизмами.
Владимир Кириллович Шохин, почитатель и последователь Щербатского, написавший о нем прекрасную книгу «Щербатской и его компаративистская философия» (М. Институт философии, М., 1998) называет его интерпретирующий перевод «герменевтической крайностью» (Там же, с.187). Он считает, что необходимо вернуться к буквальному переводу: «Задачей, которую мы ставили перед собой при переводе памятников классической Санкхьи было воспроизведение их буквального смысла — отсюда частое обращение к квадратным скобкам и установка на преимущественное избежание того, что можно назвать интерпретирующим, а проще осовремененным переводом. Решительно принимая позицию буквалистов в их споре с интерпретаторами, мы, однако, старались не оставлять санскритской терминологии без трансляции (т.е. ограничиваться русской транскрипцией соответствующих понятий): задача переводчика инокультурных текстов в том и заключается, чтобы они заговорили с европейцем на его языке, а не монологизировали на своем» (Лунный свет санкхьи.М.,1995, с. 8).
Мы видим, что, несмотря на попытку дистанцироваться от Щербатского и его переводческой манеры, Шохин тоже считает, что инокультурные тексты должны говорить с европейцем на его языке. Но ведь философским языком европейца является язык Канта, Гегеля, Гуссерля и всей европейской традиции? В чем тогда различие между позициями Щербатского и Шохина? Что значит буквальность применительно к переводу? Воспроизведение исходных терминов в их этимологическом аспекте? Это пытался осуществить в своих переводах французский индолог Сильвэн Леви, однако такой «этимологизирующий» перевод привел к созданию множества неудобоваримых французских терминов, которые приходилось в свою очередь переводить на французский. А что может дать буквальный перевод при обращении к философским текстам? Например, буквальный перевод слова «гунна» — это «нить», «волокно», «веревка», но в текстах Санкхьи оно выступает как термин, обозначающий субстанцию-силу. Санскритские философские термины взяты из разговорного языка, где они, естественно, имеют совсем другой смысл. Например, «нирвана» — это «угасание», «карма» — это «ритуальное действие», «пуруша» — это «человек» и т.д. и т.п. В философском дискурсе используется их косвенное, метафорическое значение, оно-то и терминологизируется.
Допустим, что буквальность — это точное воспроизведение смысла исходного термина в определенном контексте, но и такая буквальность не может быть ничем иным, как регулятивной идеей, поскольку понимание смысла отдельного термина зависит от понимания всего контекста — вот и почва для интерпретирующего перевода и для перегибов в духе Щербатского. Стало быть, буквальность в деле перевода — вещь относительная и субъективная, и в этом смысле она ничем принципиально не отличается от своей противоположности — толковательности. А переводческие принципы Шохина смыкаются с принципами Щербатского, ведь оба стремятся к тому, чтобы санскритский текст говорил с европейским читателем на его, то есть, европейском языке, и оба утверждают, что нужно переводить как можно большее количество санскритских терминов. Однако при сходстве целей, их переводы все же различаются, правда, не качественно, а скорее количественно — по количеству терминов, которые, по их мнению, не поддаются однозначному переводу. У Шохина их больше, чем у Щербатского…
Шохин, руководствуясь принципами «сближающего перевода», считает, что риск перевода оправдан интересами читателя. Но в результате в проигрыше оказывается именно читатель — от него будет скрыта существенная разница между европейскими и индийскими представлениями о структуре психики и сознания человека.
Кроме того, буквальности в определенном выше смысле будет противоречить принимаемый многими переводчиками, в том числе и самим Шохиным, принцип передавать один и тот же термин в том или ином тексте всегда одним и тем же словом. Это, конечно не касается, таких многозначных терминов, как «дхарма». Но и помимо дхармы подавляющее большинство санскритских терминов может иметь несколько значений порой даже в пределах одного и того же текста, одного абзаца.
Таким образом старый спор о буквальном и интерпретирующем переводе санскритских текстов — это фактически спор о разных уровнях интерпретации. Строго говоря, буквальный перевод, то есть перевод слова, а не понятия, при работе с философскими текстами совершенно контрпродуктивен, равно как и стремление перевести санскритский текст в европейскую систему координат, чтобы облегчить жизнь читателю.
Желание, чтобы санскритский текст разговаривал с европейским читателем на его языке создает вредную иллюзию абсолютной культурной прозрачности индийской традиции, ее полной и исчерпывающей обозреваемости в горизонте наших категорий и понятий. Мне представляется, что переводчик должен дать читателю возможность ощутить сопротивление материала, обозначить стыковки и нестыковки между европейской и индийской системами мышления, выявить и объяснить непереводимые термины, указать на проблематичные переводы. Научный перевод, с моей точки зрения, — это перевод не только объясняющий и растолковывающий, но еще и проблематизирующий, рефлексирующий над культурной инаковостью другого и нашей собственной культурной идентичностью. Иными словами, перевод, диалогизирующий на двух языках, а не монологизирующий на одном — европейском (имеется в виду культурно-языковая общность). Хороший перевод, с моей точки зрения, — это перевод прежде всего по контексту, под которым понимается не только непосредственный смысл той или иной фразы, или даже соответствие этого смысла духу всей системы в целом (как у Щербатского), но соответствие рефлексии и саморефлексии Индийской Традиции — тому, как она сама себя понимала, а также нашей собственной саморефлексии в качестве носителей европейской культуры. Например, перевод слова «манас» словом «ум», допустимый для внефилософской литературы, невозможен ни для Санкхьи, ни для какой другой даршаны (философской системы), поскольку в них все, что не есть душа (атман), не может обладать сознанием. А ум без сознания не может быть умом с точки зрения самого этого европейского понятия.
Стремление перевести как можно больше санскритских терминов на русский язык некоторые переводчики, например, А.В.Парибок, или В.К.Шохин, мотивируют своим внутренним убеждением (кредо), что перевод любого термина — победа, а термин в русской транскрипции — поражение. Так, Парибок пишет: «В пределе осуществлением поставленной задачи (перевода на русский — В.Л.) был бы перевод, полностью свободный как от западноевропейских заимствований, так и от недопереведенностей. Ведь оставлять слово без перевода — это, строго говоря, недоделывать свою работу до конца, безразлично, происходит ли это из-за неумения или обусловлено языковыми, или культурными факторами» (Вопросы Милинды. Пер. с пали, предисловие, исследование и комментарий А.В. Парибка. М. 1989г. с. 17).
Однако мне кажется, что победы и поражения переводчика невозможно измерить переведенными или непереведенными терминами. Любой принцип перевода, даже если сам по себе он выглядит как здравый и правильный, при своем бездумном применении, может привести к результату, прямо противоположному тому, ради которого он был задуман. Да, текст будет говорить с читателем на его языке, но культурный аромат оригинала бесследно испарится. Отсюда разочарование и недоверие читателей, у которых при чтении таких переводов складывается впечатление, что они имеют дело с европейским философским дискурсом, приправленным парой-тройкой экзотических терминов. В представлении инокультурных текстов решающую роль, на мой взгляд, должен играть не столько сам перевод, сколько примечания и комментарии переводчика, вводящие читателя в иную систему мер. Понятность перевода не должна достигаться за счет разных сомнительных переводческих «рисков» вроде перевода слова «манас» словом «ум».
И не нужно бояться санскритской терминологии. Введение в научный оборот санскритских терминов, не имеющей аналогов в русском языке, является благом, вкладом в развитие языка. Как ни старались в начале века утвердить перевод слова «дхарма» как «закон», это санскритское слово, как и слова «карма» и «сансара» уже прочно вошли в наш обиход. Русский язык, в отличие от некоторых европейских, полон разного рода заимствований и открыт для нововведений. Там, где невозможно дать перевод, который бы охватывал необходимое для понимания контекста семантическое поле термина, лучше всего оставить санскритский термин в транслитерации, и при этом в скобках или, если пояснения требуют большего пространства, в примечании дать все необходимые ориентиры для его понимания. Можно постепенно приучить читателя к санскритским терминам, упростив их восприятие, то есть переводя латиницу в кириллицу и разбивая сложные слова на составляющие компоненты, не стесняясь при каждом употреблении таких терминов повторять некоторые разъяснения (во многих наших изданиях в целях экономии повторы убирались, но ведь читатель не обязан запоминать значение незнакомого слова с первого раза).
И кто вообще этот читатель? В любом случае, санскритский философский текст рассчитан на специально подготовленную аудиторию. Если европейский читатель берется за такой текст, он должен иметь какой-то свой специальный, философский интерес к нему. Просто любопытствующий не сможет прочесть не только санскритский, но и европейский философский текст. Ему будет недоступен не только Шанкара, но и Кант, Гегель или Гуссерль. Как показывает исторический и современный опыт нашей (европейской, российской) культуры, специалисты по западной философии, мягко говоря, не слишком часто обращаются к инокультурным традициям. Интерес к ним возникает в моменты интеллектуальных системных кризисов и переломов, носящих как культурный, так личный характер. Оттого этот интерес часто окрашен не только интеллектуальными, но и экзистенциальными поисками. Многие читатели, ожидавшие от санскритских текстов каких-то особых откровений, испытывают известное разочарование. Поэтому задача переводчика — подготовить читателя к тем — в том числе и психологическим — трудностям, которые он неизбежно испытает, когда его ожидания чего-то неизведанного натолкнутся на схоластическую сложность и академическую занудность подобных текстов.
Для русских переводов санскритских философских текстов возникает и проблема обращения к западно-европейской философской терминологии. А.В.Парибок считает, что поскольку оригинальный текст не содержит иноязычной терминологии, надо добиваться того, чтобы специальные термины оставались русскими, а не иноязычными словами («Вопросы Милинды», с. 15-16). Однако, на практике это бывает трудно осуществить, особенно в том, что касается специальной логической или философской терминологии, в основном, как известно, заимствованной. Можно, конечно, говорить «любомудрие» вместо «философии», но ведь русское слово от этого не перестанет быть переводом соответствующего греческого. Мне представляется, что «лингвистический патриотизм», понятый как стремление оставаться в пределах русского языка — это абсолютная утопия, особенно при работе с философскими текстами. Ведь наше культурное наследие не ограничивается лишь «автохтонной» русской философией (была ли такая вообще?). Поэтому было бы неправильно как-то ограничивать использование в переводах европейской философской или логической терминологии. Важно делать при этом оговорки и объяснять, какой именно смысл в нее вкладывается в данном контексте, то есть применительно к Индии. Например, можно использовать словосочетание «индийский силлогизм», но при этом четко объяснить, в чем силлогизм Ньяи отличается от силлогизма Аристотеля. Главное — это попытаться воспроизвести баланс между типологической общностью наших традиций мысли, которая делает их составными элементами единого индоевропейского поля смыслов, с одной стороны, и дистанцией, разделяющей обрамляющие их культуры и цивилизации — с другой».

А теперь обратим внимание на некоторые определения понятия «этимология», чтобы составить представление о так называемом этимологическом анализе тантрических терминов, который будет использован при рассмотрении отдельных тантрических слов и терминов в будущем (см. статьи радела 3.13. ТЕРМИНОЛОГИЯ (ТАНТРЫ)).

 

2. ЧТО ТАКОЕ ЭТИМОЛОГИЯ?

«Этимология (греч. etymon — истинное значение слова) — 1) происхождение слова или морфемы; 2) раздел языкознания, занимающийся изучением первоначальной словообразовательной структуры слова и выявлением элементов его древнего значения».

(Большой толковый словарь по культурологии. / Б.И.Кононенко. 2003г.)

«Этимология — 2. В науке этимология того или другого слова — происхождение и история морфологического состава того или другого отдельного слова, с выяснением тех морфологических элементов, из которых некогда образовалось данное слово».

(Литературная энциклопедия: Словарь литературных
терминов: В 2-х т. / М., Л. Изд-во Л.Д.Френкель. 1925г.)

«Этимология (от греч. etymon — истина, основное значение слова и logos — учение) — 1. Раздел языкознания, исследующий происхождение слов, их первоначальную структуру и семантические связи. 2. Происхождение того или иного слова или выражения».

(Большой толковый словарь русского языка.
/ С.А.Кузнецов. СПб. Норинт. 1998г.)

«Этимология (от греч. истина, истинное значение слова) — 1) происхождение слова или морфемы. 2) Раздел языкознания, занимающийся изучением первоначальной словообразовательной структуры слова и выявлением элементов его древнего значения, изучением источников и процесса формирования словарного состава языка».

(Современная энциклопедия. 2000г.)

«Этимология (от греч. etymos — истинный и logos — учение) — 1. только ед. Отдел языкознания, изучающий происхождение слов. 2. Самое происхождение того или иного слова. У этого слова неясная этимология. Установить этимологию какого-нибудь слова. 3. Народная этимология (линг.) — переделка, непонятного (напр. заимствованного) слова, объясняемая потребностью сблизить его по звуковому подобию с каким-нибудь из привычных слов и таким образом осмыслить его».

(Ушаков Д.Н. Толковый словарь Ушакова. 1935-1940гг.)

«Этимология (от др.греч. «истинное значение слова» и «учение», «наука») — раздел лингвистики (конкретнее сравнительно-исторического языкознания), изучающий происхождение слов. Первоначально, у древних — учение об «истинном» («первоначальном») значении слова. «Этимологией» называют также само происхождение слова. Древнеримский грамматист Варрон (116-27гг. до н.э.) определял этимологию как науку, которая устанавливает «почему и отчего появились слова».

(Википедия. Свободная Энциклопедия.)

«Этимология (от греч. etymon — истинное значение слова и logos — слово, учение) — 1) одна из характеристик слова, его происхождение; 2) лингвистическая наука, выявляющая происхождение слов, часть исторической лексикологии. Главный метод этимологии — реконструкция на основе сопоставления с другими языками, в первую очередь родственными. Гипотезы в этимологии бывают разной степени убедительности, иногда их принимают за неимением лучших. Результаты этимологических исследований фиксируются в специальных словарях».

(Литература и язык. Современная иллюстрированная энциклопедия.
/ Под ред. А.П.Горкина. М. Росмэн. 2006г.)

«Этимология (греч. etymolog?a, от ?tymon — истинное значение слова, этимон и l?gos — слово, учение) — отрасль языкознания, исследующая происхождение слов, их первоначальную структуру и семантические связи. Термин введён античными философами более 2000 лет назад. Этимология в широком смысле слова — реконструкция звукового и словообразовательного состава слова; помимо родства звуков и тождества морфем, она выявляет избирательность сочетания морфем в определённых словообразовательных моделях. Этимологией называют также результат раскрытия происхождения слова. Этимологическому исследованию свойственна множественность возможных решений; проблематичность, гипотетичность. Этимология есть частный случай проявления гипотетического характера построений науки объясняющей, в отличие от наук описательных. Основы научной этимологии связаны со сравнительно-историческим языкознанием. Наибольшего развития достигла этимология тех языков, которые полнее изучены в сравнительно-историческом плане (индоевропейский, финно-угорский). Народной (или ложной) этимологией называют случаи вторичного этимологического осмысления, аттракции слов, первоначально имевших другое происхождение. (О.Н.Трубачёв)».

(Большая Советская Энциклопедия в 30 т.
М. Советская энциклопедия. 1969-1978гг.)

«Этимология слова — это происхождение слова, его историческое развитие. Проще говоря, история слова. Откуда оно появилось? Что обозначало ранее? Из какого языка пришло? И как изменялось со временем его значение? В чем же разница между значением слова и его этимологией?
Значение слова (или его дефиниция) — это современное толкование слова, в то время как этимология дает представление о том, откуда слово пришло (часто слова заимствуются из других языков) и что оно обозначало ранее. Является ли этимология слова его правильным значением? Вовсе нет, хотя многие люди иногда приводят это как аргумент. Само слово «etymology» (этимология) происходит от греческого слова «etymon», которое обозначает «правдивое значение слова». На самом деле первоначальное значение слова очень часто отличается от его современного значения.
Значения многих слов со временем меняются и тот смысл, который вкладывался в них изначально, постепенно меняется или вовсе исчезает. Зачем нам надо знать об истории слова? Если этимология слова и его значение — вещи разные, зачем нам вообще нужно знать историю слова? Прежде всего, это позволяет нам лучше понять историю. Кроме того, изучение этимологии похожих слов может помочь при определении незнакомых слов, тем самым расширяя наш словарный запас. И, наконец, история слова очень часто бывает весьма занимательной и заставляет задуматься».

(Елена Метт. Этимология. Откуда взялось слово? Сайт www.study.ru.)

«Этимология — раздел лингвистики, изучающий происхождение слов. Этимология также может определяться как совокупность исследовательских методов, направленных на раскрытие происхождения слова, а также на сам результат этого раскрытия.
Принципы этимологии. Предмет этимологии как раздела языкознания — изучение источников и процесса формирования словарного состава языка, а также реконструкция словарного состава языка древнейшего периода (обычно дописьменного). В лексике каждого языка имеется значительный фонд слов, связь формы которых со значением непонятны носителям языка, поскольку структура слова не поддается объяснению на основе действующих в языке моделей образования слов. Исторические изменения слов обычно затемняют первичную форму и значение слова, а знаковая природа слова определяет сложность реконструкции первичной мотивации, то есть связи первичных формы и значения слова. Целью этимологического анализа слова является определение того, когда, в каком языке, по какой словообразовательной модели, на базе какого языкового материала, в какой форме и с каким значением возникло слово, а также какие исторические изменения его первичной формы и значения обусловили настоящую форму и значение.
Реконструкция первичных формы и значения слова — собственно и есть предмет этимологического анализа.
Этимология характеризуется комплексным характером методов исследования. Сущность процедуры этимологического анализа: генетическое отождествление рассматриваемого слова или его основы с другим словом или его основой как исходным производящим, а также отождествление других структурных элементов слова с исторически известными структурными элементами и реконструкция первичной формы и значения слова с первичной мотивацией. Непременным этапом этимологического анализа является снятие позднейших исторических изменений. Основой этимологической методики является сравнительно-исторический метод исследования различных единиц языка, который опирается на законы фонетических изменений, морфологических изменений и тд., являющихся предметом изучения сравнительной грамматики.
Следует отметить, что особые сложности при этимологическом анализе представляют объяснение значений, их развития и реконструкция их первичной семантики. Основой для семантического анализа в этимологических исследованиях является метод семантических параллелей: в качестве доказательства предполагаемого развития значений приводятся случаи аналогичного развития или сочетания значений. Необходимым рабочим приемом в этимологии является реконструкция формы и значения, исторически предшествующая засвидетельствованным, то есть восстановление на ее основе засвидетельствованных лексем и их первичных форм и значений.
Связь этимологии с другими науками. Этимология тесно связана с диалектологией, так как диалектные данные важны для решения вопроса о происхождении многих слов литературного языка. Также этимология имеет большое значение для развития исторической лексикологи в целом и для сравнительно-исторической грамматики, для которой она играет роль основы и источника новых материалов, подтверждающих уже установленные закономерности и обнаруживающих неизученные явления в истории языка. Поскольку этимологии доступны хронологические уровни, недостижимые для письменной истории, она служит наряду с археологией важным инструментом изучения истории человеческого общества.
Этимологические словари. Материал этимологических словарей не только дает представление о том, как, в каком языке возникло то или иное слово, какой путь прошло оно в своем развитии, в каких языках зафиксировано, в какой форме и с каким значением, но и позволяет определить, какие слова чаще всего имеют бесспорную, единственно верную этимологию, а какие гипотетическую. Этимологические словари отличаются не только целями, но и словником. Как правило, в них вложен труд десятков, а то и сотен ученых».

(Этимология. Языкознание. Сайт www.yazykoznanie.ru.)

* * *